Генри Лайон Олди 
Кукольных дел мастер

Ойкумена – 3

«Ойкумена. Книга 3. Кукольных дел мастер»: Эксмо; М.; 2007
ISBN 978-5-699-24654-0
Аннотация

Кто он, Лючано Борготта по прозвищу Тарталья, человек с трудной судьбой? Юный изготовитель марионеток, зрелый мастер контактной имперсонации, младший экзекутор, раб-гребец в ходовом отсеке галеры, симбионт космической флуктуации, убийца телепата-наемника. И вот – укротитель безумца-антиса, феникс, сгоревший и восставший из пепла, ужас эскадр ВКС Помпилии, узник орбитальной тюрьмы «Шеол», человек, открывший прямую дорогу в космос. Что дальше?
Вселенной никогда не быть прежней…

Генри Лайон Олди
Кукольных дел мастер

ПРОЛОГ

«Рыбы вышли из воды на сушу. Птицы поднялись с земли в небо.
Обезьяна спустилась с дерева, потеряла хвост и стала человеком. Люди выбрались в космос и, задрав носы до небес, насладились собственным величием.
Ничего подобного.
Мы солгали себе, и с радостью поверили в ложь.
Рыба вышла на сушу не заключенной в тюрьме аквариума. Птица поднялась в небо не бескрылой пленницей в клетке самолета. Обезьяна стала человеком не потому, что чесала свою красную бесхвостую задницу, ожидая банана, как милости судьбы. Полагаю, однажды и мы с вами выйдем в космос так, как это нас достойно. Родимся заново, оставив утробу косной материи.
А сейчас давайте хотя бы перестанем лгать.
Это будет наш первый шаг в будущее.»
Карл Мария Родерик О'Ван Эмерих, «Мемуары»

Представить себе бесконечность?
Элементарно.
Движение по кругу – и всех трудов. Планета летит по орбите вокруг звезды. Лошадь тащит ворот маслобойки. Танцоры ведут хоровод. Вертится грязь, налипшая на колесо. Человек тащится по жизни: дом-работа-дом-работа-сквер-пиво-дом-работа… Чистая, незамутненная бесконечность. Правда, в ней нет ничего общего с вечностью. Но, к счастью, остановка в определенной точке круга – это не конец. Это просто остановка. К чему отягощать факт лишними смыслами?
Представить себе вечность?
Проще простого.
Спросите не у разума, а у чувств, и получите ответ. Влюбленный парень ждет девушку у входа в кинотеатр. Ночью разболелся зуб, болеутолитель не помогает, и до утра – мириады веков. Сколько будет жить ребенок? – вечность. Он в этом глубоко убежден. Как долго мы не виделись? – целую вечность. Правда, в ней нет ничего общего с бесконечностью. Но, к счастью, неограниченное множество времени в ограниченном пространстве бытия – это в большинстве случаев абстракция. Образ, символ. И оставим его в покое. К чему отягощать смысл лишними фактами?
Представить себе кого-то, кому интересны эти заковыристые материи?
Увольте, не могу.
Так или примерно так рассуждал один лысый щеголь в шортах и рубахе навыпуск. Он наслаждался дивной ночью, запрокинув голову к двум лунам, прихлебывал из стакана, и время от времени делал многозначительные паузы, словно ждал, что луны ему возразят.
– Ты прав, – ответили ему. – Никому не интересно. Абсолютно. Думаю, это единственный абсолют, который возможен в нашей Вселенной. Запиши, а то забудешь.
И собеседник лысого, седой первооткрыватель абсолюта, скорчил обезьянью гримасу, с ужасающей точностью копируя макаку в состоянии удовлетворения.
Так он смеялся.
Минут на пять оба старика замолчали. Тутовая водка согревала кровь, остывающую с возрастом. Аромат орхидей навевал приятные мысли о чем-то мягком, добродушном и благосклонном к твоим мелким слабостям. Свет лун тихо лился, подобно слезам радости. Сентиментальность торчала за спинкой кресла, хихикая вполголоса.
Ну и ожидание, куда денешься…
Бездеятельность стариков резко контрастировала с неугомонной хлопотливостью женщины за столиком. Казалось, полк десантников вот-вот нагрянет в гости – столько еды она заготовила, и не собиралась останавливаться на достигнутом. В данный момент хозяйка заворачивала острый фарш в листья винограда, вымоченные особым образом. Вся лужайка насквозь пропахла уксусом, чесноком, гвоздикой, лавровым листом и мускатным орехом. Сложный букет дразнил обоняние. Лысый даже чихнул и с тоской развел руками: дескать, пока жду, слюной захлебнусь!
Седой оказался терпеливее щеголя. Он дымил самокруткой, как если бы желал дешевым табаком заглушить ароматы кулинарии, и кольца сложной формы поднимались над его головой. Дым, вначале сизый, в лучах Розетты с Сунандари окрашивался желтым, потом – зеленоватым, и наконец расточался без следа.
– Хочу есть, – не выдержал лысый.
Хозяйка показала ему кулак и вернулась к работе.
– Очень хочу есть, – настаивал лысый.
Ему показали разделочный нож.
– Очень хочу есть, – сдался лысый, – но не буду. Потому что очень хочу жить. Фелиция, радость моя, у тебя не найдется черствой корочки хлеба? Для любимого мужчины?
– Не найдется, – отрезала радость. – Ты и так толстый. Пей на голодный желудок. Может быть, ты тогда напьешься до поросячьего визга. И отправишься спать, оставив нас с Гишером в покое. Как только прилетят наши, я тебя разбужу.
Ее слова были услышаны небом. В облаках, стаей птиц висящих над домом, раздалось жужжание. Оно приближалось, делалось отчетливей; минута, другая – и крошечный моноплан опустился на лужайку, вспугнув спящего тапира. Это была дорогая машина: «Molnier-Sorane» с вертикальным взлетом и посадкой, кабина «люкс», четыре двигуна, автопилот-мультирежимник… Лишь человек с высоким, а главное, стабильным уровнем доходов мог позволить себе такую игрушку.
Из кабины выбрался худой мужчина средних лет, похожий на хищную птицу. Он с некоторым удивлением огляделся. Его смутила тишина – гость ожидал найти развеселую компанию, проводящую время за дружеской пирушкой. Тапир с возмущением хрюкнул в адрес нахала, и мужчина очнулся, быстрым шагом направившись к веранде.
– Добрый вечер, – поздоровался он, делая вид, что сейчас и впрямь вечер, а не ночь. – Ричард Монтелье, режиссер. Надеюсь, вас предупредили о моем… э-э… визите?
– Да, конечно! – с гостем хозяйка была не в пример обходительней, чем с лысым щеголем. Когда в дом является звезда арт-транса галактического масштаба, да еще и телепат, мигом сделаешься приветливей информателлы. – Располагайтесь, прошу вас! Мы думали, вы прибудете все вместе…
Мужчина развел руками:
– А прибыл я один. Мы договорились встретиться прямо здесь. Извините, я готов обождать в машине…
– Глупости! – безапелляционно возразил лысый. – Какая машина? Сейчас я вынесу для вас шезлонг. Малыш скоро будет. Он всегда опаздывает, с младых ногтей. Мы же с вами выпьем по глоточку, и хорошенько познакомимся. Разрешите представиться: Карл Эмерих, невропаст в отставке. Мы с вами переписывались. Помните?
– Разумеется! Присланные вами голомодели кукол были чудесны. Вся студия восхищалась, а это дорогого стоит. Богема редко проявляет восторг за глаза. Скорее наоборот. Уж я-то знаю!
Лысый ухмыльнулся.
– Характер богемы, молодой человек, я знаю не хуже вас. Наелся досыта. Уж извините старика за прямоту.
– Да, я забыл, с кем имею дело… Ваш коллега, – Монтелье отвесил вежливый поклон в адрес седого, который не спешил вступать в разговор, – тоже невропаст?
– Нет, – кратко ответил седой. – Я экзекутор. Зовите меня Гишер.
– Просто Гишер?
– Проще некуда. Меня все так зовут. Иногда добавляют: Добряк Гишер. Если мы подружимся, я вам тоже разрешу прибавлять к имени Добряка.
– А вдруг мы не подружимся? – Монтелье сощурился, ведя беседу на грани конфликта. Лишь очень чувствительный к тонкостям зритель сумел бы подметить, что оба собеседника наслаждаются легкой пикировкой, как два мастера-рапириста – сериями выпадов и защит. – Вдруг я вам не понравлюсь?
– Тогда вам придется звать меня так, как записано в паспорте.
– Э-э… Как именно?
– Гишерианнан Ахаханаврак из семьи Йинувье.
– Нет, лучше уж мы подружимся, – вздохнул режиссер, доставая футляр с курительными палочками. Ноздри его трепетали, ожидая порции дыма. – Готов ради этого подвергнуться экзекуции.
– Вы, кажется, телепат? Прочитайте мои мысли.
– Увы, я не читаю мысли каждого встречного.
– А я не подвергаю первого встречного экзекуции. Эту честь надо заслужить. Вы мне понравились, Ричард. Зовите меня Гишером. А там посмотрим. Глядишь, и до экзекуции доберемся…
– Черные небеса! Какая прелесть! – режиссер мигом забыл о словесном фехтовании, во все глаза уставясь на куклы, развешанные вдоль веранды. – Я подозревал, но в реальности… Это чудо. Голомодель не передает простоты и изящества натуры! Вы даже не представляете, как мы, телепаты, воспринимаем опосредованные символы… Впрочем, я увлекся. Можете что-нибудь показать?
Лысый прошел на веранду и снял со стены марионетку, изображавшую голема в дорогом костюме от Танелли. Почему-то сразу делалось понятно, что это голем. Даже когда кукловод провел марионетку вдоль перил, нарочито подчеркивая утрированную, балетную пластичность красавчика, это мало что добавило к первому впечатлению.
– Не бою-ю-юсь, – запел лысый приятным, хотя и слабым тенором, воспроизводя мелодию из увертюры к балету «Милая Элеонора». – Ничего я не бою-юсь! Я бегаю стометровку-у-у…
Аплодисменты гостя прервали его вокализ.
– Чудесно!
– Ужасно! – с чувством добавила хозяйка.
– Я уверен, – гость сделал вид, что не расслышал комментария. Телепат, не телепат, а гиблое дело: лезть в семейные разборки, – «Zen-Tai» придет в восторг от новой технологии. Хотя разве это новинка? Я читал, в древности были театры, где живой актер играл на одной сцене с куклой… Это правда?
Хозяйка кивнула: правда, мол.
– Мы воспроизведем методику на сегодняшнем уровне развития искусства. Сценарий воплощается с помощью кукол, преломляется в сознании арт-трансеров, оформляясь в художественный пси-образ – и объединяется в режиссерской экспликации, возвышая схему до обобщения… Блеск! Революция в жанре!
– Я рад, – не стал возражать лысый.
Повесив куклу на гвоздик, он отправился в дом: за третьим шезлонгом. По дороге он думал о древности. Не о той, можно считать, свеженькой древности, где актер и кукла играли на одной сцене. Нет, маэстро Карл размышлял о замшелой, первобытной, темной бездне прошлого, память о которой если и осталась, то лишь здесь, на Борго, в глуши космоса – тусклое эхо ушедшего навеки.
Дед Фелиции рассказывал внучке, что кукла не принадлежит к миру живых, но и к миру мертвых – тоже. Промежуток, грань, обоюдоострый нож. Поэтому кукле разрешено делать то, что запретно и для людей, и для вещей. Выходить за пределы ограничений, положенных материи. Объединять возможное с невозможным. Каким образом? – зависит от мастерства кукольника.
А еще Карл волновался: почему задерживается малыш?

ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ТИР и МИХР

ГЛАВА ПЕРВАЯ
СУДЬБА ЛЮБИТ ПОШУТИТЬ

I

Посадка на Тире, в 3-м космопорте Андаганской сатрапии, прошла на удивление обыденно. Энергозапас бота, предназначенного для локальных операций, подходил к концу, но для орбитального маневра и спуска на планету его вполне хватило. Обошлось без драматических эффектов. Не выли сирены тревоги, не загорались в воздухе зловещие надписи, не плясали джигу столбики диаграмм; не мигало, нагоняя жути, багровое аварийное освещение.
И хвала небесам!
Чужими проблемами хорошо любоваться в фильмах-катастрофах; но самому оказаться участником событий – благодарим покорно! «Этна», «Нейрам» – Лючано Борготта полагал, что с него космических приключений более, чем достаточно. Должно же хоть однажды все пройти тихо и гладко? Так сказать, для разнообразия…
Вообще-то они планировали сесть на Хордаде. Но на вторые сутки полета упрямые вехдены, продолжавшие с завидной регулярностью ломиться в персональный канал связи Фаруда, добились своего. Полковник Сагзи отозвался! Хмурясь, выслушал доклад Бижана, от комментариев воздержался, задумался на минуту – и приказал лететь на Тир.
– Ваша жестянка в розыске, – уведомил он напоследок. – Свяжитесь со мной перед выходом на дальнюю орбиту. Я дам новые позывные и коды идентификации. С перепрошивкой блока справитесь?
– Ага, – кивнул трубач.
– Доброго огня!
И Фаруд отключился. О Борготте он не обмолвился и словом. А мудрый Бижан счел за благо промолчать, не тревожа больную тему.
Тир – так Тир. К счастью, планета находилась в системе Йездана-Дасты, где вокруг четы звезд вертелись другие миры Хозяев Огня: Фравардин, колыбель расы, Хордад-побратим – и Михр-мятежник. Существенно менять курс, рассчитанный заранее, не пришлось. Лючано удивился такому стечению обстоятельств: четверка обитаемых планет в одной системе! Но гитарист Заль, как оказалось, не только умелый боец, но еще и эрудит, быстро подвел фундамент под эту уникальность.
– Планеты-двойники, – сказал «йети», радуясь возможности продемонстрировать знания, полученные в паузах между диверсиями и террористическими актами. – Михр с Хордадом, Тир с Фравардином – каждая пара имеет общую орбиту, двигаясь в единой плоскости, с одинаковыми углами наклона планетарных орбит к эклиптике. «Братья» всегда находятся в противофазе, поэтому «семейные» отношения устойчивы. Мы, Хозяева Огня, отмечены печатью избранности! Всего по паре: звезды, планеты… Отсюда наши врожденные дружелюбие, верность слову и гостеприимство! Соображаешь?
– Эй, избранник! – вмешался Бижан. – Иди сюда, поможешь блок ломать…
Дистанционную идентификацию бот прошел успешно: фальш-данные сработали не хуже настоящих. Система опознавания съела, что дали, и не поперхнулась. А Лючано в очередной раз подивился многочисленным талантам агентов спецслужб. Перепрошить «черный ящик» идент-блока без специального оборудования, за сорок пять минут, что называется, на коленке…
Когда он сказал об этом Бижану, тот покраснел от удовольствия.
– Я си-бемоль в третьей октаве чистым звуком беру, – невпопад ответил трубач.
Лючано не понял.
Но на всякий случай изобразил восторг.

Воздух вокруг севшего бота тек волокнистыми струйками, искажая перспективу и очертания предметов. То ли корпус не желал остывать, то ли снаружи царила адская жара.
– Лето на дворе! – словно прочтя мысли Лючано, с блаженной улыбкой сообщил барабанщик. – Теплынь… Это тебе не сволочной Тамир!
Вспомнив о снежном «морозильнике», Гив поежился.
– О! За нами приехали.
Действительно, из-за серебристого веретена на паучьих лапах – курьерского челнока брамайнов – ловко вывернул мобиль: темно-серый «Тайяр», похожий на карликового кашалота, по рассеянности выбравшегося на сушу. Не заметив перемены среды, «кашалот» скользил над землей, как в привычной водной стихии.
Серповидный плавник-радар на крыше усиливал сходство.
– За мной! – велел Бижан.
Накинув на плечи трофейную шубу, Тарталья заторопился к выходу вслед за музыкантами.
У трапа ждали двое. Длиннополые кафтаны запахнуты налево, рукава-крылья плещут на ветру; шапочки из войлока, просторные шаровары на щиколотках стянуты тесьмой. Национальная одежда. А смотрится, как военная форма. Встречающие смахивали на близнецов-двойняшек: смоляные брови вразлет, аккуратные щеточки усов – и казенный интерес, родной брат безразличия, на скуластых лицах.
«Всего по паре, – вспомнил Лючано слова гитариста. В данном случае это звучало с нескрываемым сарказмом. – Дружелюбие, значит, и гостеприимство. Манекены, и те приветливей…»
Левая мочка уха у каждого «манекена» была самую малость больше правой, а нижняя губа выглядела припухшей, как у обиженного ребенка. Это из-за вшитых под кожу «шептунков». Легкая асимметрия совершенно не бросалась в глаза. Лючано и вовсе бы ничего не заметил, но в полете Гив подтрунивал над Залем, который забыл отключить «шептунок» во время какого-то концерта – и чуть не сорвал выступление, когда неприличный комментарий гитариста пошел через усиление на заловую акустику.
«Ты влип, малыш, – констатировал издалека маэстро Карл. – Вряд ли эти близнецы полюбят тебя так же сильно, как малыши-гематры. Учитывая, что на борту «Нейрама» ты видел много лишнего…»
«Если в итоге всего лишь завербуют, – согласился Добряк Гишер, второе альтер-эго, – считай, отделался легким испугом.»
Тарталья промолчал. Он наблюдал, как Бижан, громыхая ботинками, спускается по трапу к двойняшкам. Остальные медлили. Ну, раз Гив с Залем не слишком торопятся в объятия земляков – значит, нам спешить тем более не стоит.
Застенки обождут.
Отвечая на краткое приветствие, двойняшки, будто сговорились, смотрели мимо Бижана. Лючано чувствовал себя мишенью на линии огня. Вот-вот снайпер возьмет прицел, из ствола вырвется разящий луч… Нужен ли он живым? Или парни Фаруда предпочтут не рисковать? Под кафтанами очень удобно прятать оружие. К примеру, «Жаворонки», предназначенные для скрытого ношения. В арсенале у альгвасила хранилась одна такая птичка. Никто во всей Галактике не знает, что он, Борготта – на Тире. Избавиться от тела будет проще простого.
«А мой разрядник остался в боте!»
Он отругал себя за мальчишество. Дурачок, куда тебе, пусть даже с «Тарантулом» в руках, против двух профессионалов?! Застрелят раньше, чем успеешь дернуться. Или гитарист с барабанщиком скрутят: для них-то двойняшки свои, а ты – чужак.
«Это пока мы вместе бежали с Тамира…»
Один из встречающих что-то сказал Бижану на вехд-ар. Барабанщик неторопливо сдвинулся левее, частично заслонив собой Тарталью. Рука гитариста как бы невзначай опустилась в карман. Что там, в кармане – Лючано догадывался. Неужели вехдены готовы прикрывать его?! Защищать от коллег по службе?!
«Иногда люди оказываются лучше, чем ты о них думаешь, малыш…»
Трубач через плечо покосился на Борготту. Затем снова обернулся к двойняшкам и заговорил. Знать бы, о чем они беседуют! Без «толмача» МОРСа Тарталья опять перестал понимать вехденский. Слова чужого языка извивались в жарком воздухе, шипя потревоженными змеями. Сердце отчаянно стучало в груди. Виски стиснул раскаленный обруч. Перед глазами возникли круги, сплетенные из огня. Сейчас его хватит тепловой удар, и местным даже не придется стрелять…
Он не сразу понял, что трубач приветливо машет ему рукой. Бижан ухмылялся, скаля белоснежные зубы. Все в порядке. Ну конечно, для вехдена  все в порядке! А для неудачника-кукольника…
– Бывай, приятель! – гитарист от души хлопнул Тарталью по плечу.
– Удачи! Может, еще свидимся…
Это барабанщик.
А Бижан отдал честь, будто прощался с настоящим капралом, товарищем по оружию. И вехдены пошли к мобилю, который сейчас, гостеприимно подняв дверцы, напоминал не кашалота, а жука с раскрытыми крыльями. Лючано с тупым любопытством смотрел, как пять человек забираются в салон, как жук снова превращается в кашалота, делает плавный разворот…
Он пришел в себя, когда машина скрылась из виду, свернув за ярко-алым цилиндром тирского «дальнобойщика». Их здесь было много: кровавые свечи, хаотично воткнутые в огромный торт посадочного поля.
«Поздравляю, малыш! Ты их не интересуешь.»
«Я бы погодил с поздравлениями…» – проворчал Гишер.
Лючано огляделся. Никого. Громады звездных кораблей, в отдалении – радужные купола зданий космопорта. Блекло-голубое небо над головой. В зените яростно полыхает шар главного светила. Жаркий воздух течет над полем стеклистым маревом. Теплынь? Куда там – адский зной!
«Градусов тридцать пять по водной шкале…»
Радость, что удалось избежать ареста, угасла. Он один, на чужой планете; фактически – беглый заключенный… Без гроша в кармане: карточка легата утеряна. Одолжить денег у музыкантов забыл, растяпа. А ведь Бижан сам предлагал! И банковский счет заблокирован…
«У тебя есть адвокат. Свяжись с синьорой Вамбугу.»
«За какие шиши?! Гиперсвязь денег стоит…»
«За счет вызываемого абонента, малыш.»
Ха! Это мысль. Все равно ничего другого не остается.
Спустившись по трапу, Лючано решительно зашагал по желтой указующей линии, вслед за уехавшим мобилем. Поначалу он с интересом рассматривал звездолеты. Сколько ни мотайся по Галактике, в каждом космопорте обязательно обнаружится что-нибудь новенькое. Вот и сейчас: среди «таблеток»-рудовозов, грузовых «гармошек» и остроносых баркентин, оборудованных внешними мачтами с рядами фотонных парусов, Тарталья углядел зеленый кристалл-гигант в ажурной золотистой «оправе».
Изумруд в перстне великанши! Подобное чудо он видел впервые.
«Интересно, кто на таком летает? Небось, какая-нибудь миллиардерша вроде «иридиевой королевы» Элеоноры д'Або…»
Вскоре чудесный кристалл заслонили другие корабли. Лючано взмок от пота, сообразив, что не удосужился снять шубу. Остановившись, стащил с себя тамирский трофей. Выбросить? Жалко. Хорошая шуба. На спине мех слегка подпален, но если не приглядываться…
«Может, купит кто?»
Кое-как свернув шубу, он умостил ее подмышкой и, придерживая рукой, продолжил путь по горячим плитам.

II

Дежурный администратор у входа в здание уставился на незваного гостя с явной брезгливостью. Он открыл уж было рот, собираясь гнать проходимца в три шеи – но передумал, хмыкнул и демонстративно принялся чистить ногти маникюрным вибро-шильцем.
Тарталья не заблуждался на свой счет. Сомнительное обаяние? Еще более сомнительная внешность? – нет, его выручил старый комбинезон техника. Обнаруженный на боте в захламленной каморке, сплошь в масляных пятнах, комбинезон оказался великоват: штанины болтались, как на дистрофике. Но выбирать не приходилось. Рубашка осталась на «Нейраме». Да и брюки, зиявшие прорехами, оставляли желать лучшего.
Вне сомнений, администратор принял Тарталью за одного из здешних техников.
«Пьяницу и бездельника», – не преминул уточнить язва-Гишер.
«Вора и спекулянта! – присоединился к экзекутору добрый маэстро. – Спер у пассажира шубу и тащит продавать, дабы срочно поправить здоровье.»
На самом деле оба «внутренних голоса» тихо радовались, что дела идут на лад. Просто боялись сглазить. Они были правы: ближайшие планы действительно упирались в шубу. От раннего завтрака на борту спасбота остались лишь печально урчащие воспоминания. Значит, в первую очередь, надо раздобыть денег на еду. Потом связаться с адвокатшей, которая, возможно, до сих пор на Террафиме.
На более дальнюю перспективу он не загадывал.
Удача еще раз улыбнулась беглецу: он угодил не в VIP-сектор, а в корпус обслуживания пассажиров 2-го класса. Отлично! VIP-ы и «первоклассники» с грязным оборванцем и разговаривать бы не стали. А тут – есть шанс.
Лючано двинулся вдоль холла ожидания, приглядываясь к пассажирам, оккупировавшим кресла и комфорт-ячейки, в поисках перспективного клиента. Брамайнов, обходившихся минимумом одежды, он отверг сразу. Вехдены тоже отпадали: вряд ли шуба с далекого Тамира соответствовала их несокрушимым традициям. На реформистском Михре еще стоило бы рискнуть, но уж никак не здесь, на консервативном Тире.
«С помпилианцами не связывайся, малыш! – предупредил заботливый маэстро Карл. – Оглянуться не успеешь, снова в тюрьму загремишь!»
Взгляд скользил по людям. Вот хохочут студентки-вудуни, открывая пищевые термопакеты – девицы летят на каникулы целой компанией. Зачем им шуба? Клерк-техноложец, обремененный многочисленным семейством, вытирает платком вспотевшую лысину. Подойти? Нет, супруга живо поднимет крик. У нее на лице написано: скандалистка. Толстяк-варвар в мятой пиджачной паре, похожий на Кэста Жорина, вертит в руках раритет: антикварное пресс-папье из яшмы…
Любитель редкостей? Возможный покупатель?
Тарталья встретился с толстяком взглядом – и без промедления заторопился прочь. Когда на тебя смотрят, ища повод для драки, а раритет зажат в кулаке на манер кастета, лучше уносить ноги подобру-поздорову!
Тощего гематра он заприметил в самом конце зала, уже потеряв надежду. Гематр скучал в ячейке, нахлобучив до бровей шляпу из черного фетра. Клиент? Судя по одежде, не беден, но предпочитает экономить, путешествуя 2-м классом. Реальной цены такой тип за шубу не даст. Хорошо, если выманим половину.
«Ну и пусть! На обед хватит…»
– Извините за беспокойство, почтенный мар. Не интересует ли вас шуба?
Шляпа осталась безучастна.
– Натуральный мех, никакой синтетики!
Неужели шляпа чуточку дрогнула?
– Чистый эксклюзив! Не пожалеете!
Гематр холодно уставился на странного коммерсанта. Казалось, в глубине его зрачков стремительно мелькают нули и единицы: затраты, барыш, риск… Он страдал какой-то глазной болезнью. Веки были красные и припухшие, словно гематр недавно плакал: допущение столь же нелепое, сколь и комичное.
– Промышленное клонирование? – разлепил он тонкие бескровные губы.
– Обижаете! Доставлено с Тамира, специально для знатоков!
С минуту гематр размышлял.
– Шуба меня не интересует.
Он выдержал точно выверенную паузу и продолжил:
– Но сделка может заинтересовать. Если я сочту ее привлекательной.
– Желаете взглянуть?
– Показывайте.
Гематр даже не пошевелился, оставшись сидеть в ячейке. Давай, мол, продавец, работай! Что ж, поработаем, мы не гордые. Развернув шубу, Лючано принялся демонстрировать товар, вертя боевой трофей и так, и эдак.
– Стоп. Что это?
– Где?
– Здесь.
Костлявая рука, до локтя затянутая в нитяную перчатку, без промаха указала то место, где шубу обдало жаром плазмы. Аппараты по выдаче таких перчаток стояли в холле возле каждого гнезда энергосистемы космопорта. Пассажир, желающий подзарядить, например, уником, обязан был приобрести необходимый предмет туалета. Иначе биодатчики сразу блокировали подачу энергии на гнездо.
Пользоваться личными аккумуляторами – «гирляндами Шакры» или, допустим, «вехденской искрой», купленной заранее в киоске – не возбранялось. Но общая энергосистема – другое дело. Огонь должен оставаться чистым.
Традиции на Тире не обсуждались.
А гематр, наверное, просто забыл снять перчатку.
– Мелкий термо-дефект, – Лючано не стал юлить, решив, что честность – лучшая политика. – Как видите, мех уцелел.
– Вижу. Вы предлагаете дефектный товар. Вероятность найти на него контр-спрос, – гематр на миг запнулся и решил не называть конкретных цифр, – ниже оптимальной.
– Вероятность зависит от цены, – подмигнул ему Лючано.
– Вы убедительны. Дайте пощупать… Да, мех натуральный.
– А качество? Ей место в музее!
– Ваша цена?
В бутиках Хиззаца или Китты такая шуба стоила бы добрых три тысячи экю. На варварской периферии, богатой пушным зверем – впятеро меньше. А ношеная, с подпалиной, из сомнительных рук…
– Сто пятьдесят экю.
– Сорок, – безучастно возразил гематр.
– Мар шутит?! Ну ладно, сто. Только для вас!
– Сорок.
– Это вам не какой-нибудь искусственный полушубок! Это полномерная шуба из голубой шиншиллы! – шиншиллу Лючано изобрел на ходу. – Я торгую себе в убыток, и готов сбросить цену до восьмидесяти экю. Но…
– Сорок. Вещь не новая – раз, – гематр загнул палец, словно разговаривал с умственно отсталым. – С явно видимым дефектом – два, – он загнул второй палец. – Я покупаю ее с рук, без гарантии – три. Шуба, полагаю, ворованная. Значит, я сильно рискую – четыре. И…
Он замолчал и быстро надвинул шляпу еще глубже, чуть ли не на нос, притворяясь, что спит. Уже набрав в грудь воздуха для возмущенной отповеди, Тарталья осекся. И вовремя: на плечо коммерсанта опустилась крепкая ладонь.
– Торговля без лицензии в неположенном месте, – с удовлетворением сообщил сержант-полицейский, разворачивая жертву лицом к себе. – Будем составлять протокол.
– Какая торговля? Какой протокол?! – «включить дурака» получилось мгновенно: сказался богатый опыт последнего времени. – Я ничего не покупал! А этот синьор ничего не продавал! Мы обсуждали проблемы вывоза пушнины. Это запрещено?
К ним подошел второй полицейский – как и первый, в синем кафтане, перетянутом портупеей с закрытой кобурой на поясе. Плюс обычный набор блюстителя порядка: силовые наручники, дубинка-шокер, мультирежимный коммуникатор…
– Прекрати молоть чушь, – сержант повысил голос, привлекая внимание напарника. На унилингве он говорил с сильным акцентом. – Ты пытался продать ему шубу!
– Я? Продать?! Вы слышали, почтенный мар?
– Слышал, – согласился гематр.
«Только бы не сдал!»
– Я вам что-либо продавал?
– Нет. Я не вступаю в деловые отношения с незнакомцами.
– Золотое правило! – возликовал Лючано.
– Я видел…
– Что вы видели? – перебил сержанта Тарталья, шалея от собственной наглости. – Что я показывал шубу этому синьору?
– Да!
– И вы совершенно правы, офицер! Да, показывал! И на суде повторю: показывал! Я спросил почтенного мара, где находится переговорный пункт гиперсвязи. А почтенный мар заинтересовался моей шубой. Он впервые в жизни увидел тамирскую шиншиллу. Это противозаконно?
Второй полицейский слушал молча, не вмешиваясь.
– Поговори мне! В отделении разберемся!
– Произвол! Насилие над личностью! Я как раз хотел связаться со своим адвокатом! Теперь у меня появился еще один повод сделать это без промедления! У меня есть свидетели! Вот они!
Он картинно простер руку в сторону пассажиров, наблюдавших за их препирательствами. Как и ожидалось, зеваки мигом отвернулись и занялись кто чем. Хоть таблички на спины вешай: «Наше дело – сторона!» Ну да, потянут в свидетели – рейс пропустишь…
– Идем, Харс, – пробасил второй, более умный полицейский. – Оставь его. Пусть валит отсюда, мерзавец!
Оба стража уразумели: давать показания против наглеца никто не станет. С поличным взять не удалось: шуба у задержанного в руках, денег гематр ему не давал… А парень, сразу видно, ушлый: чуть что, по судам затаскает.
– Слышал?! – окрысился на Тарталью сержант, донельзя раздосадован неудачей. – Пошел вон! Чтоб через минуту духу твоего здесь не было!
– Сначала я воспользуюсь переговорным пунктом.
В голосе Лючано звенело оскорбленное достоинство.
– Прошу вас, почтенный мар, напомните еще раз: где находится пункт?
– Там, – указал гематр. – Вторая дверь слева.
– Спасибо. Удачного вам перелета!
Обед откладывался. Что ж, на первый план выходила синьора Вамбугу.

III

– Стой! Ты куда?
– Сюда, – Лючано указал на дверь пункта.
– Зачем?
– По межсистемной поговорить.
– А деньги у тебя есть – по межсистемке болтать?
– Нет, – честно признался Лючано. – Я за счет вызываемого абонента.
– Так я и думал, – констатировал охранник.
Он повел широченными плечами, хрустнул пальцами и поглядел на Борготту сверху вниз. Чувствовалось, что все свободное время громила проводит в зале с тренажерами. Выглядел охранник жутковато: он весь аритмично пульсировал от вживленных стимуляторов роста мышечной массы и низкочастотных «трясучек», воздействующих на периферическую нервную систему.
– Шел бы ты отсюда по-хорошему, а?
«Квадрат» выглядел человеком незлым, но упрямым. Бить или звать полицию вряд ли станет. Но если решил не пускать – не пустит. Искать другой пункт? И по дороге угодить в лапы сержанта?
«Тебя уже взяли на заметку, малыш. Не искушай судьбу.»
Вняв совету, вместо судьбы Лючано принялся искушать охранника.
– Я готов по-хорошему. Неприятности мне ни к чему.
Фраза-штамп из криминальных фильмов вырвалась сама собой. Тарталья сразу об этом пожалел. В фильмах после данного заявления героя, как правило, начинали дубасить.
– Пусти, друг! – сменил он тон. – Ну очень надо!
– Ты себя в зеркало видел, друг? – хмыкнув, поинтересовался «квадрат».
– Конечно!
– А ты еще разок погляди. Получишь удовольствие.
Могучий палец указал на зеркальную стену пункта.
Лючано послушно глянул и никакого удовольствия не получил. Из зеркала на него уставилась крайне подозрительная рожа. Сизая щетина на щеках и подбородке. В глазах – загнанный блеск. Вокруг глаз – роскошные «очковые» фонари. Линялый комбинезон без рукавов, в масляных пятнах, надет прямо на голое тело. По плечу, уползая на грудь, змеится татуировка. Обувь… Можно подумать, что в этих туфлях он провел футбольный матч, выступая центр-форвардом.
И свернутая шуба подмышкой.
– А теперь сам скажи: ты бы на моем месте такого пустил?
– Ни за что, – без колебаний ответил Лючано.
– Вот и я не пущу. Не обижайся, да? Мне на бирже работу искать неохота.
– Пусти, брат! Мне с адвокатом связаться надо.
Повысив охранника из «друга» до «брата», добиться ответной симпатии не удалось.
– Ты бы хоть думал, что говоришь. Ну откуда у тебя адвокат?
– С Китты! У меня есть адвокат! Честное слово!
На лице «квадрата» мелькнула тень неуверенности.
– Если тебе так приспичило, – он в задумчивости почесал кончик носа, – я должен выяснить, кто ты. Прикинь хорошенько: ты этого хочешь?
Деваться было некуда.
– Хочу, – тяжко вздохнул Лючано.
– Ну смотри, я тебя предупредил. В случае чего, сдам в кутузку, и привет.
– Я понял.
– Давай руку.
Крепыш отстегнул от пояса портативный идентификатор. Тарталья приложил ладонь к датчику.
– Э-э, приятель! Да ты срок мотаешь!
Лапища «квадрата» нашарила кобуру.
– Дальше! Читай дальше! – взмолился Лючано. – Там должно быть!
– Поправка Джексона-Плиния… – вслух прочел охранник, скосив один глаз на дисплей. Он читал медленно, буквально по слогам, стараясь держать подозрительного бродягу в поле зрения. – Ты что, раб?!
– Типа того.
– Врешь! Видал я рабов. Они себя иначе ведут. Беглый, что ли?
Рассказать ему правду? Слушать замается. И все равно не поверит.
– Беглый.
– От помца сбежал?!
– Да! – на Лючано снизошло вдохновение. – Посмотри на меня! Видишь? Это хозяин меня отделал. Вот я и удрал! Он, гадюка, на днях с инсультом свалился. Ничерта не соображает, нас не контролирует…
Оставалось надеяться, что «квадрат» не в курсе специфики рабства.
– Ну, я и воспользовался моментом. Мне адвокат позарез нужен. А то обратно упекут!
Лицо охранника стало жестким и злым. Тарталья внутренне напрягся. Кажется, он ляпнул что-то лишнее. А может, просто вживленный стимулятор впрыснул «квадрату» слишком большую дозу форсированного креатина.
– Никто тебя никуда не упечет. Пока ты на Тире – будь спокоен. Чтоб у нас человека помцам выдали?! Не дождутся!
«Малыш, ты везунчик! – восхитился маэстро Карл, забыв собственные советы насчет капризной удачи. – Вехдены на грани войны с Помпилией! А сейчас, после отделения сепаратистов Михра… Беглого раба они примут, как родного.»
Гишер промолчал.
– Иди, брат. Звони адвокату. Крайняя кабинка, в углу.
– Спасибо! Я мигом… никаких проблем…
Последние слова Лючано бормотал уже на ходу. Прозрачные створки автоматически разъехались перед ним. «Вот же ублюдок, – выругался за спиной охранник, к счастью, имея в виду не «беглеца»-враля. – Живую душу в клочья измордовать! В последнее рванье нарядил…»
Дальше Тарталья не слушал, шмыгнув в угловую кабинку и запершись изнутри. Выручайте, синьора Вамбугу… Он пробежался пальцами по сенсорам терминала, дождался активации сферы, запустил систему голосового диалога и произнес:
– Связь с Фиониной Вамбугу, вудуни, адвокатом с Китты. Наиболее вероятное местонахождение в настоящий момент – система звезды Марзино, планета Террафима, город Эскалона. Вызов от Лючано Борготты, разговор за счет вызываемого абонента.
– Запрос принят, – мурлыкнула информателла. – Ожидайте ответа.
Лючано откинулся на спинку кресла. Он боялся заснуть. Смешно, но здесь, в переговорной кабинке, он чувствовал себя в безопасности. Ложь, глупость, и тем не менее… Еле слышно играла «музыка ожидания». Мелодичные переливы клавинолы успокаивали, вселяя уверенность: все будет хорошо. Сейчас объявится Фионина и все уладит. Амнистия, свобода; он наконец вздохнет спокойно, отыщет «Вертеп», гастролирующий по Галактике, жизнь войдет в привычное русло…
– Абонент не отвечает. Абонента нет в пунктах гиперсвязи Эскалоны. Отправить сигнал вызова на личный уником госпожи Вамбугу?
– Да!
– Эта услуга – платная. Если вызываемый абонент откажется принять на себя обязательства плательщика, вы гарантируете…
– Да!!!
Пауза. Томительная, доводящая до безумия.
– Сигнал отправлен.
Тарталья окаменел, не в силах поверить своему счастью. Он не понимал, каким образом его устной гарантии оказалось достаточно для подтверждения.
– Госпожа Вамбугу выйдет с вами на связь с ближайшего терминала, если сочтет нужным.
– Она сочтет! Она обязательно сочтет!
– Будете ждать ответа?
– Да!
Раз уж он попал на переговорный пункт, надо пользоваться случаем на всю катушку.
– Пока я жду, я могу заказать дополнительный разговор?
– Разумеется. Слушаю вас.
– Связь с Юлией Руф, помпилианкой. Наиболее вероятное местонахождение – Тамир, поселок горняков близ космопорта, или Террафима, город Эскалона. Обе планеты – в системе звезды Марзино. Разговор за счет вызываемого абонента. В случае отсутствия абонента в пунктах гиперсвязи шлите сигнал на личный уником.
– Запрос принят. Ожидайте ответа.
На сей раз клавинола играла заметно дольше. Лючано весь извелся в нетерпении.
– Абонент не найден.
– То есть как это – не найден?!
– Определить местонахождение Юлии Руф не представляется возможным.
– Почему?
Информателла не ответила.
«С Юлией стряслась беда! Иначе она бы непременно вышла на связь. Если система не может ее найти – значит, Юлия так и не объявилась после отлета с Террафимы. Надо что-то предпринять, сподвигнуть кого-то на поиски!.. Помпилианка вполне может постоять за себя, но близнецы…»
Решение пришло через секунду.
– Связь с Лукой Шармалем, финансистом. Наиболее вероятное местонахождение – планета Китта в системе Альфы Паука. Разговор за счет вызываемого абонента.
– Запрос принят. Ожидайте ответа.
Ждать практически не пришлось. Сфера истончилась, делаясь прозрачной; растаяла. Вместо нее из терминала выдвинулась рамка гиперсвязи. Никакой ряби и помех, как на «Нейраме»: мощное стационарное оборудование давало прекрасное изображение. В качестве аппаратуры, установленной на вилле Луки Шармаля, тем более не приходилось сомневаться.
В рамке красовался голем Эдам: лощеный щеголь.
– Что вам угодно, господин Борготта?
Глубокий музыкальный голос голема вызвал у Лючано раздражение.
– Мне нужно поговорить с твоим хозяином.
– Сожалею, но это невозможно. Мар Шармаль сейчас очень занят.
Лючано начал закипать. Дети в опасности, а эта синтетическая морда резину тянет!
– Это очень важно! Вопрос касается внуков твоего хозяина.
– Это действительно очень важно, – кивнул голем. – В списке желающих сообщить мар Шармалю информацию о его внуках ваш порядковый номер – одна тысяча шестьсот сорок восемь. В одна тысяча шестьсот сорока семи предыдущих случаях переданная информация не подтвердилась. Сообщите мне то, что хотели сказать мар Шармалю, и я передам ему все в точности.
– Я буду говорить только с Лукой Шармалем лично.
– В данный момент у мар Шармаля важное совещание. Еще раз предлагаю вам сообщить все мне. Вы можете мне доверять. Сведения будут пере…
– Доверять?! – прервал Лючано напевную, убаюкивающую речь голема. – Давид с Джессикой тоже тебе доверяли! А ты, сукин сын, беззаботно танцевал под баобабом, когда их похищали! Что, забыл, как тебя переклеили ?
На красивом лице Эдама проступило легкое недоумение.
– Не понимаю, о чем вы говорите. Моя память не содержит подобной информации.
– Зато моя – содержит! Если дед не желает со мной говорить, я свяжусь с отцом Давида и Джессики! Ты меня понял?
– Я вас понял, господин Борготта. Соединяю с мар Шармалем.
«Подействовало!» – со злорадством усмехнулся Тарталья. Издалека донеслись аплодисменты. Хлопали двое. «Отличное представление, малыш!» и «Ты его сделал, дружок!» – награда за проявленную находчивость.
– У вас одна минута.
Лука Шармаль, как обычно, был краток. Тратить время на приветствие он счел излишним. За спиной банкира виднелся овальный стол красного дерева. За столом расположились восемь человек в строгих костюмах. При кажущейся простоте и старомодности каждый из таких костюмов стоил целое состояние. Удачливый грабитель, раздев эту восьмерку и продав вещи на барахолке, мог бы купить небольшой звездолет.
– Добрый день, мар Шармаль. Мне хватит и минуты, чтобы сообщить вам, где находятся ваши внуки. По крайней мере, находились несколько дней назад. Даже учитывая, что пять секунд я потратил, желая вам доброго дня. Но предупреждаю: для чего-либо еще минуты недостаточно.
Секунда на размышление – большего финансисту не потребовалось.
– Подождите. Я переключусь на защищенный канал.
– Жду, – улыбнулся Лючано.
Изображение мигнуло и затуманилось. Когда вернулась резкость, в рамке остался один Лука. Стол и людей, сидящих за ним, укрыла серая пелена конфидент-поля.
– Говорите.
– Последний месяц я довольно тесно общался с вашими внуками. Мы расстались совсем недавно, в поселке горняков на Тамире.
– Почему вы не связались со мной сразу?
– Не имел такой возможности.
– Почему вы считаете, что мои внуки до сих пор на Тамире?
Бесстрастное лицо гематра напоминало маску хирурга. Шармаль-старший пытался вскрыть собеседника, добраться до истины. Увы, банкиру не повезло: пациент оказался в броне с антилучевым покрытием. Лазерный скальпель скользил по поверхности, не в силах пробиться вглубь.
– У меня есть на то основания. Дети находятся в формальном рабстве у помпилианки Юлии Руф. А она, я полагаю, еще не покинула Тамир.
– Что вы имеете в виду под словами «формальное рабство»?
– По документам они рабы. Но клейма на них нет.
– Откуда вы можете это знать?
– Не важно. Если бы не знал – не говорил бы. Советую поторопиться: неизвестно, сколько еще госпожа Руф с детьми пробудут на Тамире.
Взгляд банкира на миг остекленел – и вновь жестко сфокусировался на лице Тартальи. За это мгновение Лука Шармаль успел просчитать очень многое. На лацкане гематра блестел значок: спираль со звездой. Букв, выгравированных на спирали, было не различить, но Лючано и так знал, что там написано: «За чистоту!»
За чистоту расы.
Финансист, казалось, прочел мысли невропаста. Когда он потянулся к значку, рука его едва заметно дрогнула. Сняв спираль с лацкана, гематр аккуратно спрятал ее в карман.
– Благодарю за информацию.
И связь прервалась.

IV

Имея дело с таким человеком, как Лука Шармаль, знаешь: скупое «благодарю» стоит очень дорого. Тем не менее, Лючано ощущал легкую досаду. Он отлично провел разговор, ухитрился не сказать ничего лишнего, – и все же…
– На связи Фионина Вамбугу.
– Где вы, Борготта?!
«Можно подумать, она знакома с банкиром! И переняла у него дурную привычку: экономить время на приветствиях…»
– Добрый день, Фионина! Как я рад вас видеть!
– Где вы?!
Обеспокоенная вудуни была прелесть как хороша. Ее смуглое выразительное лицо просто радовало глаз по сравнению с маской гематра.
– Я на Тире. 3-й космопорт Андаганской сатрапии.
– Где? Великий Маву, что у вас с лицом? Вас били?!
– Долго рассказывать. Мне срочно нужна ваша помощь.
– Разумеется. Я же ваш адвокат. Вы можете прилететь ко мне на Террафиму? Это в системе Марзино…
– Я знаю, где это. Проблема в другом: у меня нет денег. Ни гроша! Кроме того, я все еще отбываю срок…
– Стоп!
Синьора Вамбугу выставила вперед ладошку, пресекая словоизвержение клиента.
– У меня для вас хорошие новости, Борготта. Вы заочно амнистированы. Вопрос с Тумидусом мною урегулирован. Со вчерашнего дня вы – свободный человек. Поздравляю!
«Амнистия? Но ведь охранник только что проверял!»
«Тебе рассказать, что такое бюрократия, дружок? – ухмыльнулся Гишер. – Мы, экзекуторы – шантрапа в сравнении с чиновниками. Пока они почешут задницу, пока внесут изменения в базу…»
– Спасибо! Фионина, я – ваш должник!
– Да, – адвокат соизволила улыбнуться. – Вы передо мной в неоплатном долгу. В том числе и за этот разговор. Расплатитесь на Террафиме. Снимайте деньги с личного счета и бегом за билетом…
– Мой счет блокирован после вынесения приговора!
– Должны были уже разблокировать. Я проверю. Если что – потороплю. У вас там достаточно денег, чтобы добраться до Террафимы?
– Вполне.
– Отлично. Вылетайте немедленно. Надо пройти медицинскую экспертизу и подписать кое-какие документы: они у меня с собой. После чего я от вашего имени вчиню иск баасу Тумидусу. Он у нас за все заплатит, не сомневайтесь! И за нарушение предписанного режима вашего содержания, и за то, как вы сейчас выглядите, и за моральный ущерб, и за физический… Клянусь влажным дыханием Джа! Он нам и транспортные издержки возместит!
Судиться с Тумидусом? Лючано не собирался этого делать, но спорить с адвокатом не стал. В дороге можно всласть помечтать. Легат, возмещающий тридцать три вида ущерба – дивное зрелище, если хорошенько напрячь воображение.
– Фионина, вы – замечательная! Я на вас обязательно женюсь. До встречи!
– Вы не в моем вкусе, Борготта, – засмеялась вудуни. – Я имею в виду, как жених. Как клиент, вы меня вполне устраиваете. Без таких, как вы, жить было бы очень скучно…

– Выручил, брат!
В порыве чувств Лючано едва не бросился обниматься с вибрирующим от стимуляторов охранником. Лишь двойной окрик «внутренних голосов» – маэстро и экзекутора – удержал его от рискованной фамильярности.
– Хорошие новости? – проявил интерес «квадрат».
– Отличные! Амнистия! Я больше не раб!
– Да ну! – расцвел охранник. – Поздравляю, брат!
Рассыпавшись в благодарностях, Тарталья дал обещание при случае «проставиться» и бегом заторопился к ближайшему банковскому терминалу. Запершись в изолированной кабинке, он вдруг обнаружил, что у него дрожат руки. Тонкая струйка пота, щекоча, текла вдоль позвоночника. «Тебе слишком везет, малыш, – шепнул издалека маэстро Карл. – Будь осторожен. Гляди, чтобы в компенсацию не шарахнуло по полной!»
Лючано кивнул, стараясь унять дрожь.
Он боялся прикладывать ладонь к идентификатору. Увы, иным путем, если ты, конечно, не ломщик-профессионал, в банковскую сеть не войти. Терминал долго не желал отвечать: словно невпопад разбуженный, моргал индикаторами, тихо, на пределе слышимости, стрекотал белковыми процессорами. Наконец на дисплее возникла надпись: «Пользователь идентифицирован» – и клиента окутала непроницаемая для сканирования конфидент-сфера.
– Состояние моего счета. Визуализация.
В недрах терминала кто-то натужно икнул. На внутренней поверхности сферы возникла банковская выписка. Все цифры светились зеленым – счет был открыт для доступа владельца. Значит, блок снят. Приход-расход, динамика движения средств и набежавшие проценты Лючано сейчас не интересовали.
Только сам факт, что он снова при деньгах.
Отслеживая взгляд клиента, умная техника укрупнила нужную строку, дав приближение и объем. Выписка стабилизировалась, затем продолжила расти в размерах – клиент моргал и щурился так, словно был очень близоруким. Перед глазами расплывалась абсурдная, безумная сумма: 30 017 246,11 экю. Проклятье, откуда взялась тройка с двумя нулями перед родным и понятным числом 17 246,11?
Ну конечно! Это чужой счет!
Проклятый терминал ошибся.
Когда Тарталья проходил повторную идентификацию, он никак не мог перестать хихикать. Комедия! – банк перепутал клиентов… Заново нырнув в систему, стараясь не слишком заикаться, он затребовал аудиоподтверждение выписки.
– На вашем счету тридцать миллионов семнадцать тысяч двести сорок шесть экю одиннадцать сантимов.
– Откуда?!
Система молчала, ожидая уточнения вопроса.
«С золотого блюда, малыш! – как обычно, маэстро соображал быстрее всех. – С золотого гематрийского блюдечка! Какое вознаграждение обещал одинокий дедушка за реальные сведения о местонахождении внуков?»
– Когда поступил последний транш?
– Тридцать миллионов экю, – откликнулась система, – были переведены на ваш счет семнадцать минут сорок восемь секунд назад. Плательщик – Лука Шармаль, председатель правления банковского консорциума «Звезда Хунгакампы». Назначение платежа: частный перевод.
«Миллионер. Я – миллионер!»
Некоторое время Лючано приходил в себя, собирая мысли, разбегавшиеся, словно после Большого Взрыва, и старательно заталкивая их обратно в голову, пухнущую от открывающихся перспектив. Собрал. Затолкал. Еще с минуту подумал. И начал действовать.
Двадцать миллионов – на коацерватный счет. Пять процентов годовых – это получается… Фаг меня заешь! Миллион! Каждый год. Просто не верится. Остальное пусть лежит на текущем: в первое время будет много расходов.
«На что ты собрался просадить свободный десяток миллионов, дружок?»
«Дом куплю! Себе – дом, маэстро – дом, Гишеру – дом… Тетушке Фелиции – два дома! Корабль… Яхту, как у графа! «Вертепу» – вольную! Всей труппе! Женюсь, в конце концов!»
«На ком, дружок? На красотке-помпилианке?»
Лючано вспомнил нагую Юлии в студии «Нейрама». Гимнастический «мостик», волосы – языки черного пламени; острые бугорки сосков, на бедрах – еле заметная синева вен… Он судорожно сглотнул. А хоть бы и на Юлии! Чем мы теперь не пара дочери октуберанского консула?
«А если откажет?»
«Откажет – гарем себе заведу! С горя.»
«Ишь ты!» – хором восхитились маэстро с экзекутором.
С сожалением прогнав соблазнительные видения, новоявленный миллионер продолжил финансовую рутину. «А сделаю-ка я себе «золотую ручку»! Как у Казимира Ирасека. Он, конечно, извращенец, но человек опытный. Знает, что нужно богатым людям. Таким, как мы!»
Тарталья активировал перечень спец-услуг.
– Ногтевой имплантант IGA-bio-137u для блиц-расчетов и транзакций, – распорядился он. – Оплата операции – с моего текущего счета.
– Выполняется. Прошу вас вставить палец, выбранный для имплантации, в гнездо с красным ободком. Оно расположено справа от вас.
Лючано сунул в гнездо средний палец левой руки, представил, посредством какого жеста он теперь будет расплачиваться за покупки, и ухмыльнулся. Стенки гнезда упруго сжались, фиксируя добычу. Едва заметный укол в подушечку пальца – система ввела клиенту анестетик.
Палец потерял чувствительность, словно перестал существовать.
– Ногтевой имплантант IGA-bio-137u, – вещал меж тем сухой баритон терминала, – изготовлен из сверхпрочного тугоплавкого биополимера. Выдерживает ударные и температурные нагрузки вплоть до…
Лючано слушал вполуха: плевать он хотел на уровень нагрузок.
– …неизвлекаем… на вид неотличим от обычного ногтя. При ампутации пальца деактивируется… Может быть заблокирован владельцем посредством волевого стандарт-импульса… Транзакция осуществляется при контакте имплантанта и карт-ридера любого типа, а также любого аналогичного устройства. Проверка состояния счета…
Он едва не заснул.
– Имплантация завершена. Благодарим вас и поздравляем с приобретением!
Вынырнув из дремы, Тарталья извлек из гнезда палец, к которому быстро возвращалась чувствительность, и уставился на имплантант. С виду – ноготь, как ноготь. А ну-ка, испробуем! Он вышел из системы и с наслаждением ткнул ногтем в карт-ридер терминала. Конфидент-сфера накрыла его; вернулась знакомая панорама с рядами цифр.
– Мы рады приветствовать вас…
Счастливый человек расхохотался и вышел вон.

V

«Обед! Из пяти… из семи… из двадцати блюд! Бутылка десертного квинтилианского!.. нет, сперва – добрый стаканчик тутовой водки… И фазанью печень в глазури!..»
«Малыш! Очнись! В таком виде тебя и в сортир не пустят!»
Соваться в зону класса «люкс» он благоразумно не стал. Вполне приличный салон «Bon vivant» обнаружился неподалеку, но путь, горя служебным рвением, преградила девушка-менеджер.
– В спецодежде не положено!
Испортить Тарталье настроение не смог бы и конец света. Хотелось петь, танцевать, дурачиться и делать подарки. Он оглядел себя. Ну конечно: комбинезон техника. И шуба подмышкой.
Шуба?!
Облачившись в тамирский трофей, он запахнул полы.
– А так – можно?
Менеджер фыркнула.
– Заходите.
Не доверяя камерам наблюдения, девица следовала за подозрительным гостем по пятам. «Мало ли что на уме у этого типа? – читалось на ее хмуром лице. – Испоганит дорогую вещь, а мне отвечать!»
– Заверните вот это… и это… и туфли, две пары… Душечка, улыбнитесь! Поверьте, я – ваше счастье! Принц на белом звездолете! Не верите? Зря, людям надо верить, особенно тем, кто носит шубы летом…
Люминисцентная рубашка цвета морской волны, с кружевным жабо. Концертный фрак с длинными фалдами; расцветка – «кипящее золото». Просто загляденье: он давно хотел такой… «Бабочка» черного бархата. Брюки «классик-лимон», с острыми, как бритва, стрелками. Остроносые туфли на высоком каблуке. «Кожа михряницы-песчанки», гласил ценник. Ах да, очки: «фотохром-полиморф». Ни к чему лишний раз светить честно заработанными «фонарями».
Из кабинки для переодевания Лючано вышел преображенным. Раскланялся в адрес камер наблюдения, ткнул ногтем-имплантантом в карт-ридер, дождался подтверждения платежа и чека, обворожительно улыбнулся девушке-менеджеру, решившей, что она сошла с ума; спросил пакет пообъемистее – для шубы, которую решил оставить на память, чтоб показывать будущим внукам – и покинул салон.
Самое время перебраться в зону «люкс».
Где тут у нас лучший ресторан?

Он успел сделать всего пять-шесть шагов. Чем это пахнет? Духами? Фруктами? Закружилась голова. Тело сделалось легким, невесомым. Еще секунда, и тело исчезло.
Зал качнулся.
– Человеку плохо!
– Врача!
– Да вот они!
– Ты гляди, как быстро!
Люди расступились, пропуская к упавшему бригаду в бело-зеленых хламидах медиков. Теряя сознание – последнее, что у него оставалось после исчезновения тела – Лючано вспомнил, что у судьбы есть чувство юмора.
Он узнал одного из врачей.

КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ

(недавно) 

Иногда кажется, что я не живу, а переживаю. 
Когда я что-то делаю, я кидаюсь очертя голову в холодную воду и бултыхаюсь, как придется, лишь бы не околеть. Обычно выплываю; и на том спасибо. Зато позже… О, позже я многократно вспоминаю, как было дело. Размышляю, правильно ли поступил. Прикидываю, как мог бы поступить иначе. Думаю, что все бы сделал гораздо лучше, если бы не всяко-разное. Вижу, что упустил очевидный плюс. Мыкаюсь, озабочен грозными минусами. Жую, жую, пробую на вкус горькую слюну… 
Произошедшее ходит во мне по кругу. 
Без толку, без пользы. 
Я перевариваю сам себя, и тем сыт. 

Террафима, Эскалона, госпиталь им. короля Бенуа  

– Я жду, – напомнила адвокат.
Тумидус не спешил. Коснувшись сенсора на стенной панели, он изменил конфигурацию больничной койки. Наверное, спина затекла. Перед собой легат держал электронный планшет: на экране, один за другим, всплывали документы, требующие подписания.
Гай Октавиан Тумидус прощался с Лючано Борготтой.
И надеялся, что навсегда.
Осталась последняя, девятая подпись. Как и прочие, она уплывет вглубь экрана, канет на дно, где начнет краткое странствие: заверение подлинности, фиксация в недрах архивов, изменение статуса физического лица, зависящего от этого небрежного росчерка…
– Я собираюсь учредить клуб, – сказал Тумидус.
Он говорил медленнее обычного, следя за четкостью артикуляции. Так марширует солдат-ветеран, усилием воли скрыв от чужого взгляда последствия ранений и груз возраста. Вчера доктора разрешили легату покинуть реанимационную капсулу, переведя его в отдельную палату. Фионина Вамбугу едва смогла добиться разрешения на посещение. Медики грудью встали на защиту пациента: необходим покой, вы варвар, госпожа адвокат, вы наемный убийца, мельчайшее волнение сведет больного в могилу… Но упрямство, помноженное на цепкость, свойственную профессии молодой вудуни, в конце концов победило.
«Полчаса, не больше!» – сдался заведующий отделением.
Оставалось шесть минут.
– Какой клуб?
«Неужели после инсульта он слегка помешался?»
– Клуб пострадавших от Борготты. Себя я назначу бессменным председателем. Не хотите записаться? Я дам вам членский билет за номером пять или десять. Изучим обстоятельства и назначим подходящий номер. Ведь вы же пострадали от него, не правда ли?
– Нет. Ничего подобного.
Фионина вспомнила первый разговор с клиентом. Сеанс «знакомства» Лоа. Боль, страх, острые когти. Степень майомберо спасовала перед внезапностью. Был ли в этом виноват Борготта? Вряд ли. Можно ли сказать, что она пострадала?
Нельзя.
Все обошлось благополучно.
Однако с того дня она ни разу не рискнула повторить сеанс с другими клиентами. Это помогло бы в работе. А вот поди ж ты…
– Не врите мне, – криво ухмыльнулся Тумидус. Скупой на мимику, лишь сейчас он ясно дал гостье понять, что мышцы лица не до конца подчиняются хозяину. – Это невозможно: встретиться с нашим общим приятелем и не пострадать! Короче, я резервирую за вами теплое местечко. Будете сидеть рядом с Лукуллом, медикус-контролером «Этны». Вы подружитесь, уверяю!
При чем тут корабельный врач, Фионина не поняла.
– А вот Папе Лусэро он сразу понравился. Папа даже сделал ему татуировку.
– Кто понравился?
– Борготта.
Не стоило такого говорить. Неэтично, непрофессионально. И драгоценное время уходит попусту, как вода в песок. Но адвокат не жалела, что произнесла эти слова. Как будто защитила клиента на тайном, потустороннем суде.
– Папа Лусэро?
– Наш киттянский антис. Они познакомились в тюрьме.
Легат хрипло расхохотался.
– Я в курсе, кто такой Папа! Он гостил у меня на галере. Я-то думал, что он спасает гибнущий корабль, а он, оказывается, тюремного дружка вытаскивал из задницы… Вам это не кажется забавным? Карлик-антис и невропаст-экзекутор знакомятся в тюрьме. В итоге – взаимная симпатия. Один делает другому татуировку. Под аплодисменты воров и насильников. Почему я не удивлен?
– Потому что не знаете главного. Вы в курсе антической физиологии? Когда антис возвращается из большого  тела в малое , он покрыт так называемым шлаком. По виду – серая пыль, прах, и ничего больше. Шлак до сих пор слабо изучен. Есть версия, что это микрочастицы плоти, не до конца восстановившиеся во время перехода.
– Прекратите читать мне лекцию, – Тумидус разозлился. – Вы прекрасно знаете, что у нас, помпилианцев, нет своих антисов! Не было, нет и не будет! Мы вполне обходимся силами, доступными каждому, а не горстке мутантов! Шлаками космачей пусть занимаются ассенизаторы…
Он прав, вспомнила Фионина. Эволюция помпилианцев не предусмотрела возникновения их собственных антисов. Для многих этот нюанс говорил в пользу оскорбительного вывода: раса рабовладельцев – не энергеты и не техноложцы, а нечто среднее. Метисы; агрессивная, хищная помесь. Наверное, поэтому, щадя уязвленную гордость уроженцев Помпилии, для определения людей, наделенных способностью к переходу в расширенное  состояние, все пользовались словом «антис» – вместо гематрийского «нефил», вехденского «бахадур» или вудунского «н'куйя».
Хотели как лучше, а получилась издевка.
– Лусэро Шанвури обычно сохраняет свой шлак, – и все равно, что-то толкало вудуни к развитию опасной темы. – Изредка, делая татуировки людям, которым Папа симпатизирует, он втирает шлак в свеженаколотый рисунок. На Китте верят, что так антис берет их под защиту. Передает крохотную толику себя самого. Свойства особых татуировок загадочны, но наши бокоры в один голос утверждают…
– Меня не интересует мнение бокоров! – прервал ее легат. – А татуировки с втертым шлаком – тем более! Зачем вы явились сюда? Вести светские беседы? Или за свободой для вашего драгоценного Борготты, чтоб его фаги сожрали?!
– В первую очередь, за свободой.
– Смертельный номер! – стилос двинулся к планшету. – Слабонервных прошу удалиться…
Он сильно изменился, думала адвокат. Солдафон, железный офицер, суровый идол, сама стойкость и непоколебимость, дал трещину. Шутит, нервничает, кипит от бешенства. Последствия болезни? Итог общения с Борготтой? Нет, не может быть. Раб не в состоянии оказать влияние на хозяина. Да еще такое отчетливое…
Девятая подпись возникла на экране.
Утонула.
– Все, – подвел итог Тумидус. – Свободен. Наконец-то свободен!
И вновь адвокат не поняла, кого легат имеет в виду.
– В целом, да, – согласилась она. – Вы аннулировали действие поправки Джексона-Плиния в деле моего клиента. Амнистия – единственный случай, когда поправка может быть аннулирована до истечения срока. Кстати, баас Тумидус: вы – мой должник. Мне пришлось потрудиться, чтобы выбить для вас исключительное разрешение.
– Исключительное? – легат вернул койку в исходное положение. – Слушая вас, можно предположить, что осужденный – не Борготта, а я. В чем мой долг перед вами?
– Я говорю о разрешении на отмену поправки не до, а после объявленной амнистии. И без прохождения медицинского освидетельствования. Запомните, баас Тумидус: как только я разыщу моего клиента, мы вернемся к этому разговору. И если состоянию здоровья Борготты был причинен ущерб…
– Он здоров, как бык, – Тумидус закрыл глаза. – Это я в больнице.
– Вы уверены?
– Абсолютно.
– Он выходил с вами на связь?
– Не пытайтесь поймать меня на слове. Я сказал правду: ваш клиент больше не мой раб. Никакой связи между нами нет. И уж точно он не звонил в больницу, чтобы справиться о моем самочувствии. Я исхожу из здравого смысла и личного опыта. Галактика лопнет по швам, мир покатится в тартарары, мы с вами подхватим чуму, сизую пузырчатку и геморрой, а этот мерзавец Борготта… Дерьмо не тонет. Вот и вся уверенность.
– Хорошо. Но помните: если что, я вас достану.
– Не сомневаюсь.
В палату ворвался лечащий врач. В комбинезоне и шапочке, голубых, как весеннее небо, в маске, закрывавшей нижнюю половину лица, он напоминал киллера-наемника из комедии «Стреляй, пока можешь!» В исполнении Бадди Гая этот образ стал необычайно популярен.
– Сударыня! Вы злоупотребляете нашим доверием!
– Уже иду, – адвокат спрятала планшет в сумочку.
– Больной нуждается в отдыхе! А вы!.. как вам не стыдно!
Продолжая бушевать, живое противоречие собственным словам о покое, необходимом пациенту, доктор ринулся вслед за Фиониной Вамбугу. Похоже, этим скандалом он хотел проложить тропочку к более близкому знакомству: после смены, в уютном ресторанчике…
Что ни говори, а вудуни была привлекательной женщиной.
Когда медик вернулся, Тумидус заканчивал одеваться. Остолбенев, доктор смотрел, как легат завязывает галстук: черный и узкий. Казалось, пациент собрался на службу: полувоенный костюм, ремни, на боку – кобура. Пустая, кобура выглядела неестественно.
Скинутая пижама валялась на полу.
– Что… Что вы делаете, больной?
– Избавляю вас от своего присутствия.
– Как? Почему?
– Потому что выздоровел. Вам следовало бы лучше учить особенности нейрофизиологии помпилианцев. Недуги, подобные моему, у нас излечиваются много быстрее, чем у остальных. Итог эволюции и влияние «клейма». Иначе после первой же дуэли я превратился бы в калеку.
Речь легата была внятной. От скованности не осталось и следа. Доктор не сомневался: захоти он силой воспрепятствовать побегу, вызови санитаров – Тумидус не задержится в госпитале и лишней минуты. А в реанимации появится несколько новых пациентов.
– Я должен оформить… под расписку!..
– Вот расписка. Я приготовил ее заранее. Никаких претензий, доктор. Вы думаете, после девяти подписей мне трудно было поставить десятую?
– А если госпожа Вамбугу станет вас спрашивать?
– Подарите ей розу. От моего имени. И постарайтесь, чтобы она до крови оцарапалась шипами.
На пороге легат обернулся.
– Свободен, – с чувством шепнул он.
Врач, изумленно моргая, глядел ему вслед.

Тамир, администрация поселка рудокопов  

– Вы мне надоели, – сказала Юлия Руф. – Я требую, чтобы мне дали связаться с моими людьми на Террафиме.
Помощник альгвасила, могучий детина с лицом обиженного ребенка, замялся. Он всегда так делал, когда начинал врать. То ли врожденная привычка, то ли сказывался недостаток опыта.
– Э-э… прошу прощения… В данный момент – исключено.
– Почему?
– Ну… Ваши друзья, убегая, повредили антенну. Сейчас устанавливают дублирующее «блюдце». Как только работы завершатся…
Юлия поморщилась.
– Они – не мои друзья. И вы это прекрасно знаете.
– Э-э… я, конечно, верю вам…
Ни капельки он не верил. И смертельно боялся. В углу, притащенный сюда едва ли не силой, тосковал горный инженер Петроний Флакк. Он не знал, зачем понадобился. Зато Юлия знала. Помощник альгвасила надеялся, что щуплый помпилианец сумеет оградить его от пси-посягательств опасной брюнетки. Вдруг она захочет превратить детину в раба? А потом, диктуя свою волю, заставит вывезти ее с планеты? С нее станется. Ишь, глазищами зыркает!
А Флакк контракт подписывал, значит, поможет.
Или хотя бы почует заранее.
Юлия тайком усмехнулась. Раньше, в прошлом, ставшем почти нереальным, она бы сделала из тамирца раба даже при явном противодействии соотечественника. У нее было сильное «клеймо». Не чета способностям Флакка. Но сейчас… Детина мог не беспокоиться за свою драгоценную свободу личности. Уж скорее бы Юлии взбрело в голову совратить дурака и подбить на бегство, обещая выйти за него замуж.
– У вас должна быть аварийная система связи.
– Ну, да… Но допуск к ней строго ограничен.
– Вы уведомили власти Эскалоны о моем пребывании здесь?
– М-м… В принципе.
– В каком принципе?!
– Мы связались с руководством нашей компании. Они обещали переслать информацию в Эскалону. О вас и о побеге ваших… э-э… о побеге четверых террористов.
– Троих террористов, – поправила Юлия. – И одного заложника.
Ей надоело повторять это раз за разом.
– Ну, возможно… Знаете, госпожа Руф, – детина вдруг, расхрабрившись, подмигнул женщине с деревенским лукавством, – ваш заложник весьма бойко палил из «Тарантула». Ричард до сих пор в лазарете: в него всадили два или три разряда. Одного попадания заложнику, видимо, показалось мало. Хорошо хоть, разряды были средней мощности…
– Вы уверены, что стрелял именно Лючано Борготта?
– Уверен. Его опознали на входе в терминал. Вахтер, потом я лично, на эскалаторе, – детина потрогал себя за ухом, где красовался здоровенный желвак, и охнул от боли. – Врач говорит, мне бы по-хорошему тоже в лазарет, да куда уж тут…
Юлия наклонилась вперед, заглянув собеседнику в глаза.
– Борготта оглушил вас? Я правильно поняла?
– Врать не стану, глушил не он. Бил другой, вехден. Хотя бежал ваш заложник без всякого принуждения. Как чемпион бежал, скажу прямо. Хоть на мобиле догоняй. И дежурному пилоту в спасботе угрожал оружием тоже он. Там камера рядом, над ограждением, так что зафиксировали. Машет, значит, «Тарантулом», палит в воздух и орёт: «Пошел вон!» Первый раз в жизни встречаю такого бойкого заложника…
Все складывалось на редкость скверно. После бегства вехденов, прихвативших с собой и Борготту, на руках у местной администрации оказалась куча трупов, включая альгвасила, погибшего при странных обстоятельствах – плюс угнанный спасбот. Насмерть перепуганные, в столбняке от свалившейся на их головы ответственности, тамирцы боялись собственной тени.
Юлия с близнецами-гематрами – вот последние нити, которые оставались у них в руках.
Женщину сразу изолировали. Детей перевели в «развлекательный центр», как здесь именовали барак с голо-проектором для демонстрации фильмов, и выставили у входа охрану. Саму же помпилианку поселили в административном здании, в кабинете покойника-альгвасила. О, мрачная ирония жизни! Юлия целый день просидела сиднем в углу кабинета, наблюдая, как техники чинят решетку на окне, ставят дублирующую аппаратуру взамен сожженной, блокируют вход в систему дюжиной комбинированных паролей – и все это время исподтишка косятся на «ведьму», словно раздумывая: подвергнуть ее коллективному насилию, или бежать отсюда быстрее ветра.
В итоге техники принесли раскладную кровать с матрасом, комплект белья, еще чуточку подумали – и сгинули. Зато в коридоре, у двери, объявились два мрачных рудокопа, по виду – только что из шахты, но с плазменными карабинами. Даже в туалет Юлию водили под конвоем. Все это представлялось, как трогательная забота о безопасности госпожи Руф.
– Вы сообщили об угоне спасбота?
– Да.
– А я, выходит, никак не могу связаться с Эскалоной?
– Э-э… Нет.
– Антенна повреждена?
– Ну… Ага.
Ясно представилось, что сейчас творится в совете директоров горнодобывающей компании, которой принадлежал поселок. Если они тянут время, значит, в панике. Начнись расследование, работы придется частично свернуть. Юлия не сомневалась, что Тамир – золотое дно для различных махинаций, от незаконной добычи био-форгеназма до уклонения от налогов. Под бдительным оком «следаков» не слишком развернешься…
Она не боялась, что ее ликвидируют – во избежание. Ее и близнецов. Да, погибни весь экипаж «Нейрама», и тамирцам сразу станет легче объясняться. Концы в воду; верней, под лед, учитывая здешний климат. Спасли не пойми кого, спасенные удрали, а кто не успел, тот умер (допустим, от снежной лихорадки!); вы, господа хорошие, ищите-свищите, а мы похороним жертвы эпидемии и разойдемся по шахтам – оплакивать.
Что можем добавить?
Ничего.
Так проще, но не для олухов-рудокопов и директоров-паникеров. Отпустят. Рано или поздно – отпустят с извинениями. Жаль времени – чем дольше тянется нелепый арест, тем дальше улетает Лючано Борготта. С его удачей можно умотать так далеко, что вернуться станет затруднительно.
А Юлия Руф хотела, чтобы Борготта находился рядом.
Еще ничего в жизни она не желала с такой страстью. Раненый требует болеутоляющего, жаждущий мечтает о глотке воды, нищий грезит о кредитке, оброненной миллионером – все это не шло ни в какое сравнение с чувством, гложущим сердце женщины. Она еле сдерживалась, чтобы не уподобиться вехденам. Ясно рисовалось: детина грудой тряпья валяется в углу, на нем – бесчувственный Флакк, а помпилианка несется на снегоглиссере в порт – угонять первый подвернувшийся корабль.
И – вдогонку за нелепым, смешным невропастом.
Надеждой на выход из тупика.
Она не врала Лючано, когда показывала запись своего обезрабливания. Честные кадры, без монтажа и спецэффектов; память о пережитом кошмаре. Она просто не сказала главного. Скрыла цель, какую преследовала, решаясь на мучительный эксперимент. Мутация «клейма», победа над природной шизофренией – не главное. Такая женщина, как дочь имперского наместника на Квинтилисе, если и стремилась сорвать звезду с неба, то непременно самую яркую.
Юлия намеревалась стать первым антисом Помпилии.
Идея искусственного создания антиса-помпилианца принадлежала Айзеку Шармалю. Он вообще был богат на экстравагантные идеи, этот молодой гематр. В научной работе «Принцип невозможного» он теоретически допускал возможность полного обезрабливания и намечал стратегические цели процесса. В частности, согласно его выкладкам, «клеймо», ограниченное насильственным путем, начнёт искать новые пути самореализации.
У слепых – превосходный слух.
У безногих – сильные руки.
А у помпилианца на безрабье?
Утратив возможность влиять на роботов-симбионтов, но сохраняя внутреннюю активность, «клеймо» предположительно должно было скачком ускорить эволюцию носителя – и взорвать тупик, не позволяющий рабовладельцам иметь собственных антисов.
«Если «клеймо» в исходном состоянии доминантно влияет на психофизический микрокосм людей, превращая свободных в рабов, а помпилианца – фактически в колонию многоклеточных организмов, управляемую главной личностью и способную как к росту, так и к сокращению, – писал Шармаль-младший, – отчего бы «клейму» в итоге направленной мутации не оказать доминантное влияние на собственный микрокосм, усилив его параметры до макрокосмических? Превратив корпускулярный организм в волновой, а свободного – в антиса?»
Дальше шли зубодробительные выкладки, доступные лишь специалистам.
К сожалению, теория оказалась далека от практического воплощения. Из добровольцев лишь Юлия сумела пройти весь курс обезрабливания до конца. Но вместо исполина, владыки космических пространств, она стала уродом. Монстр; неизлечимо больная психопатка. Одни воспоминания о последствиях кризисных приступов – парад на Октуберане, фанатики на Террафиме – доводили ее до истерики.
Она привыкла.
Смирилась.
И вдруг – Лючано Борготта.
– М-м… э-э… Вы слышите меня?
– Я чудесно слышу вас. А вот вы, пожалуй, меня слышать не желаете. Повторяю: я требую, чтобы мне дали связаться с моими людьми.
– Сейчас узнаю, – детина с видимым облегчением встал, намереваясь уйти. – Может, антенну починили…
Горный инженер Флакк выскочил из кабинета первым.

Китта, побережье Йала-Маку, вилла семьи Шармаль  

– Эдам?
– Да, хозяин.
– Пусть готовят мою личную яхту. Я хочу вылететь не позднее, чем через два часа.
– Да, хозяин.
– Маршрут Китта – Тамир. Я хочу в течение суток быть на Тамире.
– Да, хозяин. Я велю штурману рассчитать «маневровую цепь». Вы знаете, что это опасно?
– Знаю. Перед отлетом предоставишь мне штурманский расчет. Я сам исчислю уровень опасности.
– Разрешите вопрос?
– Спрашивай.
– Какова должна быть степень риска, чтобы вы отменили полет?
– Я лечу в любом случае. Еще вопросы есть?
– Нет, хозяин.
– Тебя подклеить ?
– Нет, хозяин. Спасибо. Я в чудесной форме.
Голем замолчал.
Они стояли у ворот виллы: голем Эдам и банкир Лука Шармаль. Неподалеку ждал распоряжений великан-привратник – киноидный модификант, подвергшийся ряду сложнейших операций согласно требованиям работодателя. Он не сомневался, что ему велят сопровождать банкира. Если Шармаль-старший (слуги шептались, что при такой удаче быть ему Шармалем-единственным) прервал заседание руководителей центров финансовой ответственности, велел готовить личную яхту и в течение минуты дважды произнес: «Я хочу…» – значит, случилось чудо.
Дурное или доброе, неважно.
Когда начинаются чудеса, хозяина надо беречь.
За все время работы привратника трижды «спускали с цепи» – снимали с поста у ворот, чтобы он сопутствовал хозяину. И всякий раз банкир приказывал готовить к отлету личную яхту, сделанную по особому заказу на верфях Элула. С виду похожа на сегментарный куб, яхта была способна выполнить до семи РПТ-маневров подряд – «маневровую цепь». Для этого сегменты корабля располагали, вращая на внутренних осях, согласно предварительному расчету штурмана. В целях безопасности угловые сегменты неизменно оставались угловыми, бортовые – бортовыми, а центральные – центральными.
Малые гематрицы, зафиксированные на гранях сегментов, таким образом складывались в единую, большую гематрицу, обеспечивавшую ювелирную точность курса. Жалованью штурмана мог позавидовать иной поп-кумир.
А стоимость яхты служила источником легенд.
– Ты остаешься, – бросил пожилой гематр привратнику, хотя тот его ни о чем не спрашивал. – Со мной летит Эдам. Этого достаточно.
Да, подумал привратник. Конечно.
Он хорошо знал возможности голема.
Когда голем удалился танцующей походкой, банкир еще некоторое время оставался на месте. В сравнении с элегантным, стройным Эдамом он выглядел старше своих лет. Но и сейчас, в одиночестве, Лука не помолодел.
– Мы оба проиграли, – сказал он.
Привратник навострил уши. Вряд ли обращались к нему. Просто Шармаль-старший, разговаривающий сам с собой, выглядел очень уж непривычно. Будь привратник собакой, он бы заскулил, виляя хвостом. Но он был человеком, хотя и киноидом.
– Мы оба проиграли, Айзек. Ты прятал детей Эми. Я отказывался их искать. В итоге они нашлись сами. А мы с тобой оба – за скобками. Я хочу любить, Айзек. Я очень хочу любить. Кого мне нанять, чтобы он помог мне правильно любить?
«Я хочу веселиться, – почудилось киноиду. – Я очень хочу веселиться.» Привратник мог поклясться, что слышит голос Шармаля-младшего. Впрочем, голоса отца и сына всегда были похожи.

ГЛАВА ВТОРАЯ
САТРАП ЗАКАЗЫВАЕТ НЕВРОПАСТА

I

Еще мгновение (час? год? вечность?) назад его не было. А теперь – вот он, есть. Тело вернулось. И сознание вернулось. Словно где-то щёлкнул таинственный переключатель, пробудив Лючано Борготту от небытия к жизни.
Глаза открылись сами.
Он узнал человека, склонившегося над ним.
Острое чувство deja vu: только что этот мужчина хлопотал над упавшим, облачен в хламиду медика. И вот – снова рядом. Сменил бело-зеленое одеяние врача на вехденскую рубаху из хлопка, с орнаментом по краю круглого ворота. Когда успел?
– Доброго огня, Фаруд. Коллапсар тебе в печенку! Где я?
Лючано сосредоточился, собираясь задать главный вопрос:
– И вообще, какого…
– Самого лучшего, – усмехнулся полковник Сагзи. – Ты в гостях.
– В гостях? У кого?
– Можешь гордиться. Ты приглашен лично Пиром Саманганом, сатрапом Андаганского округа. Мы находимся в его загородном доме.
– Как я сюда попал? Не помню, чтобы синьор сатрап меня приглашал.
– В космопорте тебе стало плохо. К счастью, мы оказались рядом и поспешили доставить тебя сюда.
– Почему не в больницу?
Все прекрасно он понимал. Увы, дурацкие, никому не нужные вопросы сыпались из Лючано, как из прохудившегося рога изобилия. Вербальный понос – следствие нервного потрясения.
– А тебе нужно в больницу?
Замолчав, Тарталья прислушался к своим ощущениям.
– Нет, – он сел на кровати и спустил босые ноги на пол. – Я есть хочу.
Как ни странно, голод заметно притупился, но не исчез полностью.
– Что, опять? – изумился Фаруд. – Ну ты и проглот! Ладно, сейчас распоряжусь. Деловые переговоры надо вести на сытый желудок.
– О чем говорить будем?
– Сатрап Пир хочет тебя заказать.
Должно быть, «дорогой гость» изменился в лице, потому что Фаруд, едва заметно улыбнувшись, поспешил уточнить:
– Я имею в виду заказ услуг невропаста. Готов поработать по специальности?
На пару секунд рассудок превратился в кипящий котелок. «Вехдены не лгут. Значит, правда», – отметил Лючано, и сам себе не поверил. «Стоило для этого меня похищать?! Обратились бы по-человечески…» – хотел возмутиться он, и промолчал. «Осторожно! Берегись! Подвох!» – орали на два голоса маэстро Карл с Добряком Гишером. Про подвох Лючано знал и без шумных альтер-эго. «У меня дефект! Я могу причинить боль заказчику…» – нет, и о дефекте он предупреждать тоже не стал. Кому интересно, нормальный он кукольник или дефективный? Начнет кочевряжиться – упрямца без лишней суеты спустят в утилизатор.
Другого найдут.
– Сделаем в лучшем виде! – он подмигнул Фаруду. – Правда, суд Китты запретил мне практиковать ментальные воздействия на вудунских территориях… Но мы ведь на Тире? Итак, что желает синьор сатрап? Коррекция торжественной речи? Усиление эффекта обращения к народу? Раскованность на балу?
– Не торопись. Ты гость, и ты голоден. Тебя надо сперва напоить, накормить, ублажить беседой. Дела обождут. Иначе – кровная обида…
– Ничего, я не обидчив!
– …хозяину дома. И его семье. И друзьям хозяина. Ты же знаешь: традиции мы свято чтим.
– Ладно, – вздохнул Лючано. – Ублажай.
С вехденской системой запретов он был знаком плохо. Знал лишь, что их – неисчислимое множество. Сагзи мог списать на традиции что угодно, вплоть до необходимости обедать, стоя на голове. Вехдены, конечно, говорят правду, но… Правду можно подать под разным соусом. Поди выясни: относится эта традиция к соблюдаемым неукоснительно – или так, архаизм?
«А нет ли у них традиции отправлять гостей в расход после завершения делового разговора? Или невропастов – после выполнения условий контракта?»
– Обед принесут сюда.
Оставшись в одиночестве, Тарталья принялся осматриваться.
Квадратная комната выглядела очень светлой, несмотря на отсутствие окон. Стены кремового цвета, белый потолок. Чистота, аккуратность, минимализм. Никаких излишеств. Низкая кровать с регулируемой жесткостью. На полу – паркет. Сквозь тончайший слой бесцветного лака виден древесный узор. У кровати – тканый коврик. Шкаф, в углу – стол, два стула.
Все.
Никаких хитроумных гаджетов, встроенной техники, мебели с изменяемой конфигурацией, металлопластов, синтетиков… Можно подумать, он провалился во времени на пару тысяч лет назад. Впрочем, неизвестно еще, что скрывается в стенах.
Под кроватью стояли туфли, купленные в космопорте. Он обулся, прошелся по комнате взад-вперед; заглянул в шкаф. Там обнаружился его замечательный фрак и прочее барахлишко. Наверху лежал пакет с шубой.
В дверь постучали.
– Ваш обед, господин Борготта.
Против ожидания, столиком на антиграв-подвеске управлял не угрюмый мордоворот в кафтане, смахивающем на военную форму. Обед доставила миловидная девица в изящном платьице. Идет, как плывет; складчатый подол метет по полу – ног не видно. Хорошо, здесь полы чистые.
Не потому ли чистые, что метут?
Все блюда были накрыты сверкающими колпаками из металла. Узреть (и унюхать!) заранее, чем гостя собрались потчевать, не представлялось возможным. Лючано потянулся к ближайшему блюду и со свойственной ему ловкостью смахнул со стола вибронож.
– Ах!
– Вот, пожалуйста. Хотите, я принесу другой, стерильный?
– Н-не стоит беспокоиться…
Нож не успел испачкаться. Девица, глазом не моргнув, поймала его над самым полом. Двумя пальчиками за середину рукоятки. Лишь плеснул широкий рукав, да мелькнула рыбка-ладонь.
– Извините… – выдавил Тарталья. – Я такой неуклюжий…
– Пустяки, – улыбнулась вехденка.
Стало ясно: дернись гость невпопад – «официантка» скрутит дурака в бараний рог и завяжет тройным узлом. На тебе, любезный, вибронож, и второй ножик, из острой стали, и две вилки в придачу! Саблю хочешь? – бифштекс разделывать… Кушай на здоровье, смотри, не поранься.
Помни, у кого ты в гостях.
– Приятного аппетита!
Вехденка вышла. Стараясь, чтобы руки не слишком дрожали, Лючано приподнял один из колпаков. Суп. Горячий, густой, цвета шоколада с красным перцем. И аромат! Пах суп изумительно.

…пять-шесть шагов. Чем это пахнет? Духами? Фруктами? 

В памяти распахнулась заслонка.
Тамир, Террафима, Китта. Тумидус, Юлия, Лука Шармаль… На сей раз все кардинальным образом отличалось от предыдущих «выпадений». Исчез «волшебный ящик». Сгинули без следа корректирующие нити. Но главное – там, во флуктуативных поисках, отсутствовал он сам, Лючано Борготта по прозвищу Тарталья!
Словно фильм смотрел по визору. Нет, не фильм – новостную «нарезку». Нет, иначе: книгу прочел, а сейчас вспоминает приглянувшиеся эпизоды. Опять не то… Он ел, не чувствуя вкуса. Только пожар во рту. Кажется, в меню входило лишь горячее, пряное и острое. Соус, безобидный на вид, был изготовлен из чистейшей плазмы. Так вот как вехдены внутренний огонь вскармливают!
Запить, запить, скорее!
Ага, ягодный морс. Холодный, с кислинкой…
Как сказал Лука Шармаль? «Мы с тобой – за скобками…»? Банкир, ты говорил правду, даже не подозревая, что твоя правда включает в себя далекого невропаста. Вынесен за скобки собственных видений, Лючано оказался снаружи, вне; больше не участник и не зритель.
Кукла на гвозде, вдали от сцены.
«Подселенец» начал действовать самостоятельно. Он искал то, что его носитель и впрямь хотел бы увидеть. Но – без сознательного участия «куколки». Управлять действиями флуктуации? корректировать их? – ничего подобного. В нейроны мозга словно имплантировали фрагменты чужой памяти – полезный, но искусственный протез.
Шам-Марг предупреждала:
«Вживется – станет тобой. Вырастет – уйдет.»
С безжалостной ясностью он понял: флуктуация избрала второй путь. Она готовится к уходу. Рано или поздно птенец покинет инкубатор. И это будет конец похождениям блудного невропаста. Сколько ему осталось? Месяц? Неделя?
День?!
Странное дело – осознание близости смерти не опрокинуло рассудок в бездны паники. Он доел мясные шарики с овощами, прикончил слоеный пирог с загадочной начинкой, по цвету напоминавшей крапиву, а по вкусу – джем из сливы с имбирем. Затем, сыто отдуваясь, перебрался на кровать.
«Ты стал фаталистом, малыш?» – спросил маэстро Карл.

II

– Как тебе наши харчи?
В отличие от девицы, Фаруд объявился без стука.
– Спасибо, выжил. От вашей кухни хоть прикуривай!
– Сегодня Пуран готовит, – хмыкнул Сагзи. – У него на специях «пунктик». Ну что, пошли?
Миновав коридор, они оказались в более просторной комнате. Окна ее выходили во двор сатраповой усадьбы. «Мы во флигеле», – понял Лючано. Рядом располагалась спортплощадка, вполне современная, с кортом, и хозяйственные пристройки – вросшие в землю «грибы» с крышами-куполами. Все двери по вехденскому обычаю выходили в одну сторону – на юг.
«Теперь я знаю, где на Тире юг. Ценная информация!»
– Садись, – Фаруд указал на одно из кресел. – Выпьешь чего-нибудь?
– Сок, вода, тоник – на твое усмотрение. В глотке до сих пор полыхает.
Кивнув, Фаруд набрал на сенсорной панели бара нужную комбинацию. В ответ бар сыграл три такта из песни «Не торопись, бродяга!», и наружу выехал поднос с двумя керамическими бокалами.
«Бокалы из керамики, – вспомнился фрагмент рекламы, – дают ощущение тепла, уюта и стабильности. Если Вы хотите установить с кем-либо дружеские, доверительные отношения, такой подарок поможет Вам это сделать. Не следует дарить керамические бокалы людям с консервативным складом ума…»
Почему керамика не годится для консерваторов, он забыл.
– Держи.
Вехден устроился на тахте, забросив ноги на приземистый столик: черное дерево с инкрустацией из перламутра. Наверняка антиквариат. Столик, в смысле, а не ноги полковника Сагзи. Довольный тем, что в критической ситуации сохранил чувство юмора, пусть даже и сомнительное, Лючано пригубил напиток – кивушевый сок со льдом.
Вкус детства! Сладость на грани приторности, с легкой горчинкой. Кажется, ему хотели на что-то намекнуть. Кивуши, «Не торопись, бродяга!», керамическая дружба…
– Ты гость. Значит, я начну первым. Не возражаешь?
– Ничуть.
– Хорошо. Я расскажу тебе – о тебе. Сам понимаешь, едва ты обнаружился на «Нейраме», я немедленно распорядился навести справки.
– Ну и как?
– Да уж навели, будь уверен. С детских лет, когда ты воровал фрукты у соседа Бертолуччо, – дедово имя далось вехдену с трудом. Ударение он поставил неверно: на первом «о», – и до последних событий. Суд на Китте, рабство у легата Тумидуса, гладиаторий на Террафиме. Твой визит к Юлии Руф тоже вроде бы объясним…
Фаруд взял паузу.
– Синьорита Руф предложила мне работу, – правильно понял намек Тарталья. – Я ее интересую, как ценный сотрудник. Невропаст-экзекутор, незаменимый человек для светлого будущего Помпилии. Мы обсуждали контракт. И тут твои орлы, синьор полковник…
– Бижан раззвонил? Насчет полковника? Клянусь, я его переименую из Бижана Трубача в Бижана Трепача! В качестве оперативного псевдонима, – гнев Сагзи, вне сомнений, был напускным. – Ладно, оставим. Лючано, ты обладаешь свойством притягивать неприятности за дюжину парсеков. Судя по биографии, это твоя единственная странность. Секретный агент из тебя, как из пены – сталь, уж извини за прямоту. Впрочем, надумай ты изучить мою биографию, пользуясь общедоступными источниками, ты тоже не заподозришь во мне исбахбаза службы расовой безопасности.
– Э-э… бахбаза?
– Это на вехд-ар. Полковника, если тебе так проще.
«Расовая безопасность? Интересная контора…»
– Но в твоей истории есть ряд «черных дыр». Они заставляют сомневаться в достоверности всего остального. Предлагаю по старой тюремной памяти сыграть в вопросы-ответы. Я спрашиваю, ты отвечаешь. За каждый честный ответ получаешь возможность задать один встречный вопрос. Идет?
В пыточной камере Мей-Гиле данная игра выглядела иначе. Вариант, предложенный Сагзи, казался не в пример гуманнее.
– Идет. Только я согласен играть в одни ворота. Спрашивай, я отвечу.
Вехден чуть не вскочил от изумления.
– Ты ничего не хочешь у меня узнать?
– Ничего. Мне о тебе, синьор бахбаз, и так все известно.
– Ну ты даешь! Шутник!
Фаруд расхохотался, хлопнув себя по колену. Однако в смехе крылась внутренняя напряженность. Керамическая дружба была с трещинкой. Если понадобится, вехден не задумываясь отдаст приказ о ликвидации «гостя». Он на лидер-антиса руку поднял, что ему какой-то кукольник? Луч в затылок, тело – в реактор.
«Не оскорбляй Хозяев Огня гнусными инсинуациями! – вмешался маэстро Карл. – Станут они твоим телом священный огонь поганить! Растворят в кислоте и выльют в нужник…»
О флуктуации, готовой вырваться на волю, Лючано помнил, но абстрактно. Так все помнят, что смертны. Смерть – это когда-то, а жить надо сегодня. И не торопиться складывать лапки. «Дабы потом не было мучительно больно», – говаривал старый философ-экзекутор.
– В одни ворота – скучно. Какая ж это игра, а?
– Хорошо. Выиграю вопрос – оставлю его на потом. И при случае задам.
– Договорились. Начнем. Как ты убил психира?
– Тростью.
– Ты, случаем, не тайный вехден? Умеешь лгать правдой.
– Тебя интересуют подробности?
– Да.
– Изволь. Едва Кавабата «взломал» мою голову, хозяин-Тумидус это сразу почуял. Помпилианцы терпеть не могут, когда покушаются на их собственность. Они сцепились, а меня легат попросту вышвырнул. Чтоб не вертелся под ногами.
– Освободил?
– Да. Я очнулся, под руку подвернулась трость…
– Верю, – кивнул Сагзи. – Один вопрос за тобой. Переходим ко второму пункту. Как ты связан с Нейрамом Саманганом?
«Осторожней, дружок. Заподозри вехден, что ты в курсе операции с модифицированной куим-сё – можно сразу заказывать место на кладбище.»
– Нейрам был моим «овощем» в гладиатории. Объяснять, что это значит?
– Не надо. Продолжай.
Лючано отхлебнул сока, собираясь с мыслями. Главное: отсечь все лишнее, чего вслух говорить не следует.
– Я – невропаст. Вот и решил войти с ним в контакт по-своему.
– Зачем?
– Так его было проще кормить. В итоге он ко мне привязался. Явился ужинать на «Нейрам», разворотив ходовой отсек. Там я и выяснил, кто он такой. Вскоре на нас напали фаги. Боекомплект закончился, я попытался расшевелить Нейрама, чтоб защитил…
– Ты вывел антиса в волновое состояние?!
– Не до конца. Иначе мы бы все сгорели. Но фагов это отпугнуло.
Минуту-другую полковник Сагзи пребывал в задумчивости. Затем снял ноги со столика, чуть не сбросив на пол вазочку с ветками тамариска, поставил свой бокал на пол – и улегся на диванчик лицом вверх.
– Что ж, я дважды твой должник. Показания Бижана подтверждают твою версию. У вас с антисом еще сохранился контакт?
– Не знаю. С тех пор мы не виделись.
«К счастью», – чуть не добавил Лючано.
– Ничего, скоро узнаем. А пока будем исходить из этой возможности. – Фаруд оживился. Он достал из-под диванного валика пульт дистант-управления и навел на стену, задрапированную коврами. – Теперь, дружище, нас ждет любопытная подборка новостей…
– Можно, я использую один выигранный вопрос? – спросил Тарталья.
– Конечно!
– Ты инъектор в нос совать не будешь?

III

– Инъектор? В нос? Зачем?!
Сагзи нахмурился. В словах собеседника крылся подвох. Это нервировало полковника, лишая возможности ответить.
– На Тамире некий маньяк тоже мне новости показывал. Зафиксировал силовыми «лентами» и устроил просмотр. А перед тем ввел себе защитную «кому» через нос. Трижды.
– Трижды? – не поверил Фаруд.
Похоже, ему было хорошо известно, как пользоваться «комой».
– Ага. Боялся, что я пси-мутант.
– И впрямь маньяк. Но ты же не думаешь…
– Ничего я не думаю. Просто этот псих – наш общий знакомый. Мей-Гиле помнишь? Федерала, который тебя допрашивал?
– Так это он – маньяк?
Лицо полковника Сагзи посуровело. В углах рта залегли жесткие складки. Взгляд стал ледяным. Лючано пожалел, что затронул больную тему. Молчал бы себе в тряпочку! – никто ведь за язык не тянул…
Но идти на попятный было поздно.
– Он самый. Его с работы поперли, вот он на Тамире и окопался. В качестве альгвасила. Это у них вроде шерифа.
– Возьму отпуск, слетаю на Тамир, – пообещал Фаруд, не спеша оттаивать. – Должок взыщу.
– Мертвым не мстят. Разве что на могиле станцуешь…
– Твоя работа?!
– Нет. Ему Заль шею свернул. На моих глазах.
– Этот может, – с удовольствием подтвердил Сагзи. – Похлопочу, пусть Залю медаль дадут. «За взыскание чужих долгов». Ладно, вернемся к нашим новостям. Обещаю тебя не связывать, и себе в нос ничего не прыскать.
Он нажал кнопку на пульте. Центральный ковер на стене скользнул вниз, открывая проекционную установку. Голосфера накрыла обоих, без предупреждения швырнув в гущу событий.
– Мы ведем наш репортаж с обретшего независимость Михра, – надрывался диктор. – С того места, где еще два часа назад располагался дом прославленного борца Мансура Гургина. Как вы сами можете видеть…
Диктор тараторил на вехд-ар. Для «гостя» Фаруд запустил синхро-дубляж на унилингву. Однако Лючано, считай, оглох. Все внимание приковала открывшаяся картина. Над дымящимися развалинами угрюмо возвышались огрызки трех опорных столбов, измочаленные и обугленные. Четвертый столб отсутствовал, вместе со стенами и крышей. Угол обзора переменился. Зрителю дали заглянуть вниз, в недра уходившего под землю дома. Мешанина рухнувших перекрытий, осыпавшейся земли, обломков мебели. Темные провалы ведут ниже; кажется – в преисподнюю. Над руинами зависла платформа спасателей. Знакомая всем эмблема – «рука помощи» зеленого цвета – выглядит ядовитой насмешкой. Снизу подали команду, и силовой луч с платформы поднял на поверхность исковерканное тело. Вместо одежды – лохмотья в крови, руки-ноги вывернуты под немыслимыми углами, как у сломанной марионетки; голова болтается, лицо обращено за спину…
«Мансур? Неужели он тоже погиб?!»
Лючано помнил старого борца по одному из «выпадений». Воплощение уверенности и мощи. Такого человека невозможно представить мертвым!
– …под развалинами найдено семь тел погибших. Трое выживших с тяжелыми травмами и ожогами доставлены в клинику неотложной хирургии. Судьба еще четырех человек пока неизвестна. Спасательные работы продолжаются. После смерти Мансура Гургина, случившейся полгода назад, его дом был взят под охрану государства и превращен в мемориал. Действующий тренировочный зал, куда приезжали борцы со всей…
Старик-пахлаван умер шесть месяцев назад.
Тихая смерть силача в собственной постели казалась еще более невероятной, чем гибель под обломками взорванного дома.
Камера взяла панораму с высоты птичьего полета. Степное разнотравье, костры цветущих маков; решетчатые башенки энергоретрансляторов. Посреди идиллической картины – разверстая язва. Суетятся спасатели, урчит деловитая техника…
– Причины взрыва выясняются. Следственная комиссия приступила к работе. Представитель следствия по связям с общественностью поделился рабочей версией трагедии.
Напротив возник худощавый вехден в военном, застегнутом наглухо френче, без знаков различия. Колючие льдинки глаз, волевые бугры у рта, тонкие злые губы.
– Мы имеем дело с жестокой и циничной провокацией против молодой Михрянской республики. Судя по характеру разрушений, наши враги провели испытание нового типа оружия космического базирования с применением гиперпространственного средства доставки. В данный момент ведется расчет гиперсоставляющей траектории для определения места запуска…
Зрителей перенесли в открытый космос. Желто-голубой шар Михра плыл под ногами далеко внизу. Красная стрелочка указывала точку на поверхности планеты, куда пришелся удар агрессора. Слева надвинулся серебристый цветок орбитальной станции слежения. Лепестки-антенны сканировали пространство во всех мыслимых диапазонах.
Картинка из серии «На страже рубежей Родины».
– …не случайно. Известно, что пахлаван-пир Гургин придерживался ортодоксальных взглядов. То же можно сказать и о большинстве его учеников. Именно поэтому дом-мемориал великого борца стал мишенью для провокации. Мы решительно заявляем всем, кто лелеет надежду обвинить в содеянном реформистское руководство независимого Михра…
– А это правда не они? – спросил Лючано.
– Правда.
– И не вы?
– И не мы. Смотри дальше. Сейчас увидишь, что произошло через тринадцать часов…
Мир вокруг моргнул, схлопываясь. На долю секунды сквозь голосферу проступили очертания комнаты. Мигом позже Тарталья вернулся на Михр, к руинам злополучного дома. Он не сразу понял, что здесь изменилось. Огрызки столбов исчезли. От развалин осталась лишь огромная воронка. Отвалы вывороченного грунта пестрели мелкими обломками дерева, камня и пластика. В центре воронки дымился провал, где уже ничего нельзя было разглядеть.
– …спустя тринадцать часов с момента первой атаки. Имеются жертвы среди спасателей. Кажущаяся бессмысленность повторения варварской акции, по мнению экспертов, подтверждает тот факт, что мы имеем дело с испытанием нового типа оружия. На сей раз агрессор, по-видимому, проверял точность наведения, которая оказалась высокой: эпицентры обоих выбросов энергии совпали до двух-трех метров. Правительство независимого Михра направило ноту протеста кею Ростему I и Совету Трех Сословий…
Возникла лаборатория вычислительного центра. Ряды терминалов, операторы, занятые работой; на сводном дисплее размером в полстены – диаграммы, графики, колонки цифр. Модель звездной системы с пересечением пунктирных линий. Мрачный генерал в форменном темно-синем кафтане, украшенном эполетами и «лестницами» орденских планок, сняв фуражку с высокой тульей, рубил воздух рукой:
– …не можем ждать, пока чиновники Лиги соберут совещание и решат этот вопрос! К Михру уже выдвигается миротворческий контингент войск Помпилианской империи, первой признавшей нашу республику. Совместными усилиями мы обеспечим…
Снова – космос. Над планетой курсируют боевые корабли вехденов – не поймешь, имперские или республиканские. Патрулируют? Готовятся к атаке?
– Один из выживших спасателей утверждает, что видел на руинах призрак лидер-антиса Нейрама Самангана, погибшего при невыясненных обстоятельствах! Слово предоставляется чудом уцелевшему очевидцу!
Лючано едва не ударился в бегство, когда на него стремглав надвинулось лицо: гигантское, закопченное, с безумно выпученными глазами. На лбу – нашлепка регенеративного пластыря, волосы всклокочены.
– Я его видел! Видел! Он блуждал по пепелищу, одетый в рубище. Наш спаситель, Нейрам Саманган, величайший из антисов! Это знак, знамение! Он воскрес, явившись на Михр, чтобы подтвердить: мы избрали верный путь! Путь реформизма и очищения!..
Похоже, спасателя изрядно приложило. С головой у него точно были проблемы: приверженец традиций, Нейрам Саманган никогда бы не стал поддерживать реформаторов. Очевидец антического явления походил на пророка Хосенидеса. Фанатизм, дикий блеск взора; убежденность в своей избранности возносит над толпой…
Эскалона. Разрушенный гладиаторий.
Жертвы.
«Ничего не напоминает, малыш?»
– Через сутки все повторилось еще раз, – сообщил Фаруд. – Сценарий тот же. Записи есть, но смотреть там нечего. Воронка стала глубже, объявилась пара новых очевидцев. Все.
– Нейрамов «призрак» видели?
Сагзи кивнул, и голосфера погасла.
– Аппаратура «призрака» не засекла?
– При выбросах энергии все системы наблюдения в радиусе полукилометра накрывались медным тазом. Получить картинку со спутника не удалось: выбросы сопровождались мощными помехами.
Сомнений не осталось: это Пульчинелло.
Лючано знал, в какую дверь ломится безумный «овощ»-антис.

IV

Итак, допустим, я – антис.
Что говорите? Не допустим? Не дано обычному человеку влезть в шкуру уникума? Ха-ха три раза! После «экскурсии» с Шам-Марг, пирог с начинкой из огрызка флуктуации, растущего как на дрожжах, кукловод и кукла «волшебного ящика», я могу представить себя кем угодно!
Хотите, представлюсь вами?
То-то.
Лучше прикусите язычок, а я продолжу.
Итак, я антис, которого превратили в робота. Я был рабом, и знаю, что это такое – робот . Печенкой, спинным мозгом, задницей чую! Мое сознание заперто в темнице без окон и дверей. Недавно кто-то скребся в мою тюрьму извне. Сознание встрепенулось. Оно принялось колотить в стены, которые само же и воздвигло вокруг себя – устраивая карантин, спасаясь от коварного вируса в мозгу. Увы или к счастью, наружу пробились лишь слабые, бессвязные отголоски. И сознание вновь окунулось в летаргию, скорчившись на грязной подстилке.
Зато ожили инстинкты.
Инстинкты не знают слова «стены». Они вообще не знают слов. Зато им ведомо другое: чувство голода, например. Смутная привязанность, которая толкнула узника прочь с планеты, в волну, через космос – туда, где находился человек, приносивший еду. Материальная тюрьма рухнула; пси-темница устояла.
В большом  теле мне, антису-роботу, лучше, чем в малом . Долго-долго кружусь вокруг теплого шарика. Много-много сладких лучиков пронзают меня насквозь. Приятная щекотка. Часть лучиков остается внутри. Пища. Сытость. Удовольствие.
Я-маленький так не мог.
Рядом – подобная мне, только больше. Я тоже хочу, как раньше назад: совсем-совсем большим. Хочу обратно: туда тогда. Вернуться. Вернуть себя.
Возвращаюсь.
Бьюсь лбом: больше-меньше-больше…
Ничего не получается. В туда  получается, а в тогда  – ни за что. Мне надо в туда-тогда. Пробую снова. Нет. Но я хочу!..

Решение лежало на поверхности.
Нейрам Саманган возвращался в ту точку пространства, где в последний раз был самим собой в полном объеме. В раздевалку рядом с душевой комнатой в доме Мансура Гургина. Антис инстинктивно желал стать прежним. Изменить себя, вернуться в здоровое состояние, лишенное вируса роботизации; сместить зараженный «организм» по шкале пространства и времени.
«Нейрам хотел, как я, – объясняла Шам-Марг. – Дальше вперед, раньше назад, здесь сейчас. Не умел. Научился, думаю. Вдруг раньше назад ушел. Вернуться не может. Он раньше назад маленький, глупый был. Врача очень просим исправлять…»
Робот-антис пытался обойтись без врача. Пробовал эволюционировать на манер флуктуаций высоких уровней. И всякий раз бился в несокрушимую преграду времени. Здесь, но не сейчас! Как летящий на свет мотылек. Как верный пес, ждущий у крыльца покинутого дома. Хозяин обязательно возвратится, и все станет, как раньше…

V

– …ты меня слушаешь?!
– Слушаю.
– Что я только что сказал?
– Ты сказал: никакой это не призрак. Это Нейрам.
– А ты?
– А я молча согласился. Признаться, я тоже не очень-то верю в призраков.
– Молодец.
Лючано не понял, почему он молодец: из-за неверия в призраков, или потому что слушает Фаруда? Но переспросить не рискнул.
– Вот мы и добрались до главного. Пир Саманган намерен вернуть сына.
Полковник Сагзи выдержал паузу. Наверное, следовало что-то ответить, или изобразить восторг от такого проявления отцовской любви. Увы, Лючано твердо решил держать язык за зубами, помалкивая о своих парадоксальных выводах. Внутренние голоса (тоже безмолвно!) всячески одобряли это мудрое решение.
Не дождавшись реакции, Фаруд насупился и продолжил:
– Мы предполагаем, что Нейрам в ближайшее время снова возникнет на Михре. Место его появления известно. Двое суток он не объявлялся, но это ничего не значит. Есть шанс повысить вероятность его визита. Двойная приманка: место, которое привлекает антиса…
– Его привлекает дом Мансура Гургина? Интересно, почему?
Тарталья задал вопрос, глядя на собеседника в упор с невинностью закоренелого афериста. Очень уж хотелось посмотреть, как правдивый вехден начнет выкручиваться.
– Нейрам был учеником пахлаван-пира, – Фаруд не задержался с ответом ни на секунду. – Он любил и уважал учителя. Подолгу жил в его доме…
В словах полковника содержалась чистая правда, одна правда, и ничего, кроме правды. Ни грана лжи. Вот только на вопрос он фактически не ответил. Просто озвучил вслух ряд подробностей из взаимоотношений антиса и старого борца. А считать это ответом, или нет – ваше личное дело, синьор кукольник.
– Я понял. Первая приманка – дом. А вторая?
– Вторая приманка – ты.
– Я?
– У вас с Нейрамом связь. Он нашел тебя на корабле. Если ты будешь находиться рядом с тем местом, которое его притягивает – вероятность явления повышается.
– Ну да! Я, значит, стану сидеть в воронке и ждать, пока Нейрам поджарит меня до хрустящей корочки? Благодарю покорно!
Сок из кивушей стал горьким, как полынь.
– Зачем же в воронке? – Фаруд обезоруживающе засмеялся и развел руками, словно желал заключить Борготту в дружеские объятия. – Километр от эпицентра – вполне безопасное расстояние. Кстати, я лечу с тобой. И не я один. Никто не хочет превратиться в жаркое, приятель. Риск мы сведем к минимуму.
– Хорошо, – морщась, Лючано допил сок и отставил в сторону керамический «бокал дружбы». – Допустим, Нейрам прилетит на пепелище. Что дальше? Как вы собираетесь его удержать? Он ведь «овощ»! На слова не реагирует, знакомых не узнает…
– С твоей помощью, разумеется. Ты ведь сумел его активировать?
– Не до конца! Иначе мы бы тут не разговаривали.
– Пусть не до конца, – покладисто согласился Фаруд. – Но саму методику активации ты помнишь?
– Ну… в общих чертах.
– Вот и умница. Когда Нейрам объявится, ты сделаешь то же самое, только наоборот. Успокоишь его, не дашь вернуться в расширенное  состояние.
– А если у меня не получится? Мы ведь тогда погибнем! – Лючано вчистую проигрывал словесную битву, но пытался сопротивляться.
– Надо, чтобы получилось. Я верю в тебя. Ты справишься.
Пафос в голосе Фаруда звучал искренне: ни единой нотки фальши.
– И что потом? Что вы собираетесь делать с Нейрамом?
– Это вопрос к его отцу, сатрапу Пиру. Думаю, отец приложит все усилия, чтобы вернуть сына в исходное состояние.
«Вот же змея! – сделал вехдену комплимент маэстро Карл. – Сказал – и понимай, как хочешь. «Исходное состояние»! Какое – исходное? Антиса или «овоща»?»
– Контракт мы подготовили заранее. Ставь подпись, и в путь.
Вопроса, согласен ли Лючано подписать контракт, Фаруд не задал.
– Сумма гонорара еще не проставлена. Во сколько ты ценишь подобную работу? Не стесняйся! – заказ уникальный…
Кинули кость: гонорар. Камень преткновения. Предмет наиболее ожесточенной торговли. А тут – радуйся, невропаст! Называй сумму – не жалко! Все равно потратить заработанное вряд ли сможешь: кто ж тебя отпустит, такого умельца?
– Тридцать миллионов экю.
– Что-о-о? Ну у тебя и шуточки!
Это был звездный час Лючано Борготты.
– Какие шуточки? Мой последний гонорар составил ровно тридцать миллионов. За две минуты работы. Не веришь, могу продемонстрировать свой счет. Там указано…
– Верю, верю! – натужно хохотнул полковник. – Но тебе не кажется, что это уж слишком?
– Ничуть! Синьор сатрап нанимает не абы кого! Я – невропаст-универсал. Экзекутор. Контактер с безумцами-антисами. Далее: я – рецидивист. Две судимости…
Тарталья начал загибать пальцы, как гематр в космопорте.
– Причинение ментального вреда помпилианцу. Боевая высадка на варварскую планету. Массовый захват пленных. Участие в рукопашной, спасение командира. Аварийный старт на орбиту с использованием нестандартного энергоресурса. Битвы с флуктуациями – в ассортименте. Гладиаторий. Убийство психира. Общение с пенетратором. Побег из-под стражи. Перестрелка, захват спасбота… Хватит?
– Ну ты даешь! – восхитился Фаруд. – После экспедиции на Михр я зачислю тебя в спецназ. Инструктором. А главное, ни слова не соврал. Уважаю! Но тридцать миллионов… Да, ты еще кое-что забыл из послужного списка. Ослабленную чувствительность к нейроколлапсаторам.
– Что-о-о?
– Быстроразлагающиеся одоранты. Вызывают временный паралич центральной нервной системы. Безвредны и эффективны.
– А при чем тут я?
– В том-то и дело, что ни при чем. Не действуют они на тебя.
– Это в космопорте?
– Именно. Ты должен был лежать в отключке часа четыре, – Фаруд приоткрыл некоторые карты, намекая: ерепениться опасно. – А очнулся в мобиле, минуты через три.
– Очнулся?
– Не помнишь?
Полковник с подозрением уставился на собеседника. Опять шуточки?
– Ладно, освежим тебе память.
Взмах пультом, и Лючано оказался в салоне едущего мобиля. Напротив, пристегнут к стандартному медицинскому ложу, лежал он сам. На сиденьях по обе стороны расположились крепкие, плечистые вехдены в бело-зеленых хламидах. Парализованный пленник вдруг зашевелился и прежде, чем «медики» успели среагировать, ловко высвободился из захватов.
– Не надо волноваться, синьоры, – пленник сел. – Я не окажу сопротивления. Я готов к сотрудничеству.
Вехдены ошалело пялились на «клиента», которому по всем законам биохимии полагалось лежать без чувств и помалкивать.
– Пожалуйста, одолжите мне уником.
– Еще чего! – возмутился один из «медиков».
– Вы можете смотреть, – пленник срезал его доброжелательной улыбкой. – Если мои действия не понравятся, скажите. Я прекращу.
Фаруд-«врач», сбитый с толку, протянул наглецу коммуникатор. Наклонившись вперед, полковник был готов в любую секунду принять «срочные меры».
– Отправка голосового сообщения через гиперканал. Адресат – Антоний, гражданин Помпилии, фамилия неизвестна. Начальник личной охраны Юлии Руф. Место нахождения – Террафима, система Марзино, – пленник поднял глаза на Сагзи. – Не волнуйтесь. Я намерен сообщить ему, где Юлия.
Внимательно прослушав надиктованное вслух сообщение, Фаруд-«врач» ничего крамольного не обнаружил и кивком подтвердил: можно отправлять. Затем пленник выяснил фамилию и имя охранника, дежурившего в космопорте у пункта гиперсвязи. Отыскал в местном вирте каталог спортивных тренажеров, заказал навороченный мультирежимный нано-био-комплекс «Лидер» за тридцать семь тысяч экю – и распорядился доставить подарок на дом охраннику.
После чего заявил, что голоден, и принялся с жадностью поглощать бутерброды, полученные от конвоиров.
– Фаг меня заешь! Ничего не помню! – бормотал Лючано-нынешний, наблюдая за собственными проказами.
«Ага, фаг заешь! Флуктуация своевольничает, дружок.»
«Не так уж и своевольничает, – отбрил экзекутора маэстро Карл. – Малыш, ты ведь это и собирался сделать? Уведомить Антония, отблагодарить охранника…»
«Да, маэстро. Но…»
«Дружок, твое «но» дурно пахнет. Огрызок стал пенетратором. Пока он следует твоим желаниям, но что дальше?»
Писк уникома: не в записи, реальный – и сфера схлопнулась.
– Да, здесь… В полном порядке. Слушаюсь!
Фаруд дал отбой.
– Тебя ждет сатрап Пир. Даю совет: придержи свое чувство юмора.

VI

Отец был очень похож на сына.
Да, конечно, наоборот: сын на отца. Но так сложилось, что сперва Лючано увидел Нейрама Самангана, «овоща»-антиса, и лишь теперь – сатрапа Пира Самангана. Мощное телосложение, знакомые черты лица, в глазах светится проницательный ум. Такого «замазкой» с ложечки не накормишь.
– Располагайтесь, – сказал сатрап.
Он принимал посетителя, одет по-домашнему. Тапочки, штаны из хлопка, рубаха навыпуск. На макушке – крошечный тюбетей. Если не оценивать качество ткани и ручной вышивки, можно подумать – перед тобой не государственный деятель, а здешний садовник. Тем более, что кабинет напоминал оранжерею. Стеллажи с цветами, гнезда для кустов, система капельного полива – контроллеры, насосы-дозаторы для удобрений, био-добавок и кислот; блок регуляции температурных циклов…
Чувствуя себя в джунглях, Лючано осматривался, узнавая в лучшем случае одно растение из десятка. В душу закрался страх. Казалось, из рукотворных зарослей сейчас выползет удав или прыгнет леопард.
– Это лихнис.
Повернувшись к гостю спиной, сатрап любовался кустом метровой высоты. Подсвечен скрытым «псевдо-солнцем», весь в цвету, куст горел темно-алым пламенем. Наверное, в статном, величественном, скромно одетом Хозяине Огня, когда он встал у живого пожара, усматривалась известная аллегория. Но гостю сейчас было не до символов.
– Лихнис халцедонский, иначе горицвет. По строению похож на гвоздику, по окраске – на мак. Любуясь им, обретаешь бодрость и энергию. А это – тигридия павлинья. Красавица, да?
– Да, – ответил Тарталья, чтобы не молчать.
Тигридия походила на стареющую провинциалку, доставшую из шкатулки все драгоценности, какие были. Желток, оранж, кровь, пурпур; зев – пятнистый, махровый. Светло-зеленые мечи листьев охраняли сокровища, выставленные напоказ.
– Вы недавно видели моего сына. Как он?
– Э-э… В общем, нормально.
«Ты идиот, малыш, – вздохнул маэстро Карл. – Расскажи еще, что сынок хорошо кушает. За папу, маму и тебя лично. Прибавил в весе. Дерется. Начал потихоньку летать…»
Сатрап, взяв ножницы, стал удалять у лихниса отцветающие головки. Его действия вызывали неприятные ассоциации. Глядя на властного садовника, повернувшегося к гостю в профиль, Лючано обнаружил, что крылья носа у Пира татуированы. Вначале это не слишком бросалось в глаза. Ага, и тройная складка между бровями, похожая на букву W – имплантант, косметический или функциональный.
Следование обычаям?
Оставленные на память грешки молодости?
– Ваш контракт на столе. Там же – подписка о неразглашении. Надеюсь, вы понимаете, что молчание – золото?
– Да.
– Хорошо. Я не люблю прибегать к насилию без крайней нужды. Обратите внимание: в контракте прописана возможность продления срока действия по обоюдному соглашению сторон. Трудно предсказать заранее, какое время мой сын будет нуждаться в ваших услугах. Заверяю вас, что вознаграждение превысит самые смелые ваши ожидания.
Лючано не сомневался, что обоюдное согласие – фигура речи.
Он смотрел, как Пир Саманган, закончив возню с лихнисом, переходит к следующему «клиенту»: перистые листья цвета хаки, соцветья ярко-желтые, похожие на щитки. Защелкали ножницы, обрезая тонкие побеги. Пряный запах распространился по кабинету.
Похоже, хозяин одобрял тот факт, что гость не торопится схватить контракт.
– Вы в курсе истории рождения моего сына?
– Э-э…
– Не надо лгать. Все в курсе, значит, вы тоже. Однажды я уже терял Нейрама, чтобы найти – там, где и не предполагал. Сейчас это повторяется на новом витке спирали.
На миг прервав работу, сатрап откинул волосы, упавшие на глаза. Роскошная грива до сих пор оставалась темной. «Должно быть, красится, – подумал Лючано. – Если выкрасить блондина-Нейрама…» Прошло не более пяти минут с того момента, как он вошел в оранжерею. Пять минут, и сходство отца с сыном куда-то улетучилось.
«Они совершенно не похожи. Ни капельки…»
– Я слушаю. Говорите.
– О чем?
– О ком. О моем сыне.
Под щелканье ножниц Лючано заговорил. Воспоминания облекались в слова. «Овощехранилище» гладиатория. Дверь из титанопласта. Ряды камер, забранных решетками. Ухмыляется, подмигивая, ланиста Жорж.
– Он до сих пор в Эскалоне?
– Ланиста? Думаю, он погиб. Ваш сын разрушил гладиаторий, стартуя вслед за мной.
– Жаль.
«Если Жорж Мондени остался в живых – он твой должник, дружок, – вмешался Гишер. – Вряд ли наш цветовод интересовался ланистой из соображений благотворительности…»
– Продолжайте. Я слушаю.
Тщательно взвешивая каждое слово, Лючано повел рассказ дальше. Банки с замазкой; миска и ложка. Первая попытка войти в контакт. Вторая. Главное: не называть антиса – Пульчинелло. Ссадины и синяки Нейрама после «арены». Боль, как способ вывести подопечного из боевого цикло-транса.
– Кто бил моего сына?
– Другой «овощ». Извините, так в гладиатории зовут подопечных…
– Вы ни в чем не виноваты. Продолжайте.
Он говорил, как шел по канату. Аромат оранжереи кружил голову. Неужели сатрап часами выдерживает здесь? Аметистовые, белые, серебристые пятна. Шелест листьев. Тихая капель. Взрывается реакторный отсек: пришел антис. Смыкают кольцо голодные фаги. Башня молчания: невропаст обкладывает дровами исполинскую статую. Горит костер. Горит экипаж «Нейрама».
Дождь.
Птица Шам-Марг.
– Все. Больше я ничего не знаю.
– Это хорошо, – кивнул сатрап. – Вы и так знаете очень много.
«Он никогда не отпустит меня. Контракт – иллюзия. Видимость свободы выбора. Айзек Шармаль не мог убить племянников – и взамен громоздил сложность на сложность. Пир Саманган будет держать меня при сыне; кукольника – при кукле. Даже если у меня есть один шанс из ста оказать на антиса влияние, он прикует меня цепями к Нейраму до конца моих дней. Шармаль-младший не мог убить племянников. Саманган-старший…»
Случайная догадка превратилась в уверенность. Отец принес сына в жертву. Не в силах убрать физически, устроил сложнейшее пси-покушение. Фаруд Сагзи – исполнитель. Истинный организатор провокации, в итоге которой лидер-антис вехденов погиб для всех, а для немногих посвященных навеки поселился в хосписе «Лагуна» – вот он, цветочки выращивает. Ждет, когда завяжутся ягодки. А ведь любит сына, вне сомнений, любит…
«Какому богу ты пожертвовал дитя, сатрап? Какому демону?»
– Я рад, что Нейрам нашелся. Надеюсь, с вашей помощью, – Пир тщательно избегал называть гостя по имени. Возможно, для вехдена-традиционалиста это значило что-то важное, – мы сумеем вернуть его в исходное состояние. Вы оправдаете оказанное вам доверие?
– Я… э-э… я постараюсь.
– Помните, от ваших действий зависят не только человеческие судьбы. В ваших руках – судьбы держав. Будь я кукольником, я бы задрожал при одной мысли, что мне досталась такая невероятная кукла…
Лючано не понял, кого имеет в виду сатрап: сына-антиса, или государство, чья судьба лежала на весах. Замолчав, не желая развивать сказанное, Пир вдыхал запах незнакомого цветка, похожего на горящую свечу. Трепетали татуированные ноздри. Дергалась между бровями складка-имплантант. Словно над цветком висела наркотическая аура, мало-помалу распространяясь на сознание Пира Самангана.
– Исчезновение моего сына – камешек, породивший лавину. Нейрам с его фанатичной, безрассудной преданностью кею Кобаду IV был, к сожалению, залогом развития болезни. Залог пропал, Кобад отрекся; болезнь перешла в операбельную фазу. Кровь, огонь, распад – вот путь, открывшийся перед вехденами. Горнило, в котором куется свободный от заразы реформизма клинок. Ледяная купель, где возрожденный в новом качестве меч закалится. Избавляясь от смертоносной опухоли, надо резать по живому. А затем по живому сшивать. Иного пути нет…
Он бросил «свечу» в утилизатор.
– Впрочем, мы ушли от темы. Подписывайте, контракт ждет.
– Вы в курсе, – спросил Тарталья, – нюансов моей работы?
«Может, флуктуация внутри – это хорошо? Когда осталось недолго, имеешь право чуть-чуть походить с прямой спиной…»
– Подписывайте. С нюансами – к Фаруду, он изучит.
– И все же рискну отнять у вас еще минутку. Мы, невропасты, трижды спрашиваем у заказчика разрешения на коррекцию, – он благоразумно умолчал о том, что искалеченная психика антиса позволяла обойтись без разрешения. – Наше воздействие минимально. Рядом с возможностями помпилианцев, телепатов или психиров – ничтожно. И тем не менее, заказчик должен трижды согласиться. Если маленький человек три раза дает согласие на микро-коррекцию… Сколько же раз надо спросить согласия у целой державы, чтобы бросить ее в костер? Даже ради благой цели?
Сатрап с интересом смотрел на него. Лючано ждал взрыва эмоций, приказа выйти вон, равнодушия – чего угодно, но только не прямого ответа.
– Ни разу, – улыбнулся Пир Саманган. – У державы ничего нельзя спрашивать. Иначе рискуешь целую вечность топтаться на месте, не сделав и единственного шага. Вы будете подписывать контракт?
«Нет», – хотел сказать Лючано.
Но не успел.

КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ

(почти сейчас) 

Почему трехлапая собака вызывает больше сочувствия, чем одноногий человек? Вид больной обезьяны терзает душу сильней, чем нищая старуха, ковыляющая в магазин за буханкой хлеба. И ведь нельзя сказать, что животных мы любим, а людей – не слишком. Себя-то уж наверняка любим больше всех собак и обезьян, сколько их ни есть. Ребенок смотрит сериал «Никки», рыдает, видя раненого дельфина, из последних сил рвущегося на свободу. Спустя полчаса этот же ребенок лупит своего сверстника – завалил на землю, уселся сверху и тычет кулачками в замурзанную физиономию побежденного. 
Мы нервные, как бешеные голуби. Скандальные, как зайцы весной. Хрюкаем, ржем, рычим. Мы видим в зверях – людей, вот и сочувствуем. А в людях мы чаще всего людей не видим. 
Разве что в зеркале. 

Тир, Андаган, загородный дом сатрапа Пира Самангана  

– Старший лейтенант Шенбелид!
Точно определить источник звука не получалось. Акустика помещения создавала впечатление, что в комнату кто-то вошел и расхаживает, не торопясь, из угла в угол. Старший лейтенант Шенбелид, для друзей и непосвященных – Гив-барабанщик, вскочил с тахты, вытянувшись по стойке «смирно».
– Ваш рапорт удовлетворен. Собирайтесь, машина ждет во дворе.
– Ты подал рапорт? – удивился гитарист Заль.
– Ага, – кивнул барабанщик.
Лицо его от плохо скрываемого возбуждения покрылось капельками пота. Гив не ожидал, что рапорт так быстро пройдет все инстанции.
– Ты не летишь на Михр?
– Нет.
– Устал? Нервный срыв?
– Я в порядке. Просто я не хочу в этом участвовать.
– Почему?
– Оставь его в покое, – прервал гитариста Бижан. Сегодня, с самого утра, он большей частью молчал. Даже когда Гив с Залем уселись играть в нарды, азартно вскрикивая в особо яркие моменты партий, Бижан следил за игрой, не проронив ни слова. Не насвистывал любимый мотивчик – «Дождь в Кохен-деже»; не бурчал, что хочет есть, а до обеда далеко.
Таким он обычно становился перед началом сложной операции.
– Нет, командир, пусть он скажет: почему? – гитарист категорически не желал угомониться. – Если на что-то намекает, пусть скажет прямо! А то взял моду: рапорты тайком подавать…
– Угомонись, Заль. А ты, Гив, иди. По возвращении я тебя найду.
Трубач почувствовал странную двусмысленность сказанного и добавил, снимая напряжение, повисшее в воздухе:
– Закажем ужин в «Розе ветров». Вино, цыплята, плов с чечевицей… Помянем наших, кто не долетел. Сейчас не получилось, так, чтоб по-человечески – значит, отквитаемся. Ты иди, тебя ждут…
– Ага, и партию доиграем! – могучий «йети» долго сердиться не умел. Он с сожалением посмотрел на доску, где, по мнению Заля, ему светила победа, а Гиву – разгром. – Нарды просто так бросать нельзя, на середине. Удача задом повернётся.
– Я не слишком суеверен, – улыбнулся барабанщик.
Он лукавил. Он был очень суеверен. И знал, что нарды – древний символ неба, где движутся фишки-звезды. Дюжина гнезд на каждой половине доски – двенадцать месяцев стандарт-года, деление доски на четыре части – четыре сезона… Гив мог перечислить до двух десятков таких вот символических зависимостей. Он впервые в жизни оставлял партию недоигранной, и нервничал.
Но выбора не оставалось: Гива ждала машина.
Спустя шесть минут, с сумкой на плече, он подходил к лифту. Неприятно чувствовать себя предателем. Особенно, если ты – самый молодой в группе майора Хезервана, больше известного как Бижан Трубач. Барабанщика откомандировали в группу после гибели предыдущего ударника. Для легенды требовался музыкант ритм-секции, а у Гива Шенбелида за плечами были восемь лет музыкальной школы по классу ударных.
И пять лет Эрдеширского высшего командного училища по специальности «командир подразделения особой разведки». Он до сих пор смеялся, вспоминая о вступительных экзаменах: вехд-ар (сочинение), унилингва и три дополнительных языка (на выбор сдающего), физкультура. Сочетание требований для будущего разведчика выглядело исключительно комичным.
Ага, вот и лифт.
Больше всего на свете он хотел бы остаться. Но миг, когда на «Нейраме» объявился лидер-антис Нейрам Саманган, усопший, оплаканный и прославленный – в облике слюнявого идиота, который хочет манной кашки… Что-то сломалось в душе Гива. Давно лишенный иллюзий, он вдруг понял: всему есть предел. Он один раз встретил живого покойника. Хватит.
Второго раза не будет.
Пусть умалишенного антиса ловят другие. Из благих побуждений? – допустим. Из соображений гуманности? государственной безопасности? – ладно. Лейтенант Шенбелид написал в рапорте: прошу предоставить мне краткосрочный отпуск для восстановления сил. А следовало бы написать: в связи с тем, что я не верю в ваши благие побуждения. Ни капельки не верю. Я помню слезы полковника Сагзи, когда он смотрел на воскресшего Нейрама. Это были слезы стыда. Значит, полковнику есть, чего стыдиться.
Значит, остальное – без меня.
– Доброго огня!
У входа ждали братья Хушенги. Они встречали группу Бижана в космопорте. Смуглые, скуластые, как большинство тирян, братья подчинялись лично сатрапу Пиру. Они даже приходились сатрапу какой-то дальней родней; впрочем, как и полковник Сагзи.
– Хочешь жвачку? – спросил младший, мерно двигая челюстями.
– Мятную?
– Абрикосовую.
– Хочу.
Старший вытряхнул из надорванной пачки себе на ладонь желтую горошину. Без замаха швырнул Гиву: тот поймал жвачку на лету и сунул в рот. Вкусно. С кислинкой. И освежает. Надо будет купить в городе, про запас.
– Пошли.
Снаружи стоял мобиль с открытыми дверцами. Гив бросил сумку в салон и, забираясь следом, почувствовал слабое головокружение. Это от жары, подумал он. Выйди из дома с кондиционерами прямо в летний зной – у кого хочешь голова закружится.
Он улыбнулся и умер.
Хушенг-старший, только что отравивший лейтенанта порцией фортоксина, сел за пульт управления мобилем. Хушенг-младший помог трупу опуститься на сиденье: так, что даже следящие камеры не зафиксировали бы признаков неестественности. Потом младший разместился бок-о-бок с покойным барабанщиком; жук сложил крылья, стал кашалотом – и ринулся прочь от дома.
Смерть есть зло. Жизнь – огонь и пламя, смерть – пепел и зола. Даже ближайшим родственникам покойного не рекомендуют прикасаться к «угасшему» мертвецу. Но братья Хушенги ставили долг службы превыше всего. Оба прошли спецкурс насасаларов – мойщиков трупов, приобретя соответствующие навыки, а вскоре и удостоверения членов Цеха могильщиков. Это плохо сказывалось на внутреннем огне, зато позволяло без помех справляться с деликатными поручениями начальства.
Долг требовал жертв, и получал их.
– Я записал партию, – сказал в глубинах здания гитарист Заль, выключая микро-планшет. «Йети» потянулся, хрустнув суставами, и откинулся на тахту. – Вернется Гив, доиграем.
Бижан кивнул, насвистывая «У моей девочки дурной характер».
Гитарист знал, что означает этот сигнал.
«Молчи и будь осторожен.»

Террафима, космопорт Эскалоны, 36-й посадочный сектор, «Этна»  

– Я здесь, мой консул, – сказал Тумидус.
Рамка, укрепленная на стене капитанской каюты, наполнилась млечностью опала. По матовой белизне шли разводы, легкая рябь. Помехи быстро исчезли, изображение стабилизировалось. В рамке, очень похож на собственный портрет, появился Тит Макций Руф: императорский наместник на Квинтилисе, в прошлом – второй консул Октуберана.
– Как здоровье, гард-легат? – спросил он.
– Спасибо, я вполне здоров, – Тумидус позволил себе легкую иронию. – За исключением одной мелочи: я больше не легат. Я в отставке.
Наместник пожал плечами.
– Так ведь и я давным-давно не консул. Время идет, мы меняемся. Линия защищена?
– Насколько это возможно. Я говорю с «Этны». Ремонт завершен, завтра галера покинет Террафиму.
– Куда собираешься лететь?
– Еще не решил. Я – вольная птица, в средствах не стеснен. Куда хочу, туда лечу. А что, вы надумали предложить мне парочку государственных тайн?
В молодости Титу Макцию Руфу говорили, что он хорош собой. Это было следствием не столько правильности черт лица и гордой осанки, сколько результатом природного обаяния. С возрастом наместник стал чуточку сутулиться, обзавелся брюшком, вторым подбородком, мешками под глазами. Кожа лица огрубела, покрылась морщинами. Но Руф-старший, в отличие от многих государственных деятелей, не соглашался лечь под лазер пласт-хирурга.
Обаяние – вот что не изменило ему с годами.
Стоило наместнику лукаво прищуриться, и любой попадал в его сети.
– Гай, мальчик мой, ты прав. Я не скажу ничего такого, чего не смог бы повторить на суде, под присягой.
Он заметил, что собеседник вздрогнул при одном упоминании о суде, и сменил тему.
– Мы не первый день знакомы. Когда ты был курсантом военно-космической школы на Китте, кому ты сдавал тактику орбитального боя? Легату Руфу. Когда ты, молодой обер-центурион, жег вехденские «каребы» в созвездии Дикого Жеребца, кто отдавал тебе приказы? Второй консул Руф. Когда ты получил триумф за высадку на Малой Туле, кто приветствовал тебя с трибуны? Наместник Руф. Мальчик мой, ты же понимаешь, что я дурного не предложу?
Тумидус кивнул.
– Да. Вы предложите мне вернуться на военную службу. В этом нет ничего дурного.
– Отлично. Значит, ты согласен?
– Нет.
Ответ совершенно не вязался с обстановкой каюты. Все имперские орлы, сколько их тут ни было, с осуждением смотрели на дезертира. Казалось, еще миг, и хищные птицы взмахнут крыльями, отпустят змей, которых держали в когтях, и сорвутся отовсюду: со стен, с потолка, со штандартов и резных дверей бара – заклевать, разорвать в клочья…
– Я понимаю, ты обижен. Тебя силой отправили в отставку. На твоем месте я бы тоже отказался вернуться. Наши особисты, не желая выносить сор из атриума, часто балансируют на грани паранойи. Я гарантирую, что при возвращении на службу тебе принесут все возможные извинения. Ну как?
– Дело не в обиде, мой консул.
Гай Октавиан Тумидус прошел к бару, налил себе бокал «Эпулано» и демонстративно пригубил, жестом показав, что пьет здоровье наместника. Руф-старший, человек умный, наверняка понял: этим собеседник хочет показать свою безусловную «штатскость».
– Дело во мне. Я больше не соглашусь на «десятину».
– Легат, – поправил Руф, – теряет всего три процента личной свободы.
– Ни одного. Полпроцента, сотая часть – нет.
Он ожидал взрыва эмоций. Глобального разноса. Рассуждений о том, что личное должно отступать, когда империя зовет. Он ждал, внутренне готов к сражению, и не дождался. Тит Макций Руф смешно наморщил нос, словно хотел чихнуть, и вдруг расхохотался.
– Гай, малыш, ты неподражаем. Думаешь, я не предполагал такого ответа заранее? Я знаю о тебе все. Даже то, чего ты сам не знаешь. Ты уже раскидал «ботву», хранящуюся в трюме твоей галеры? Мне докладывали, на рынке «Чвенгья» упали цены: слишком большая партия свежачка рухнула в тамошние соты.
– Я ремонтировал галеру, мой консул. А потом лежал в госпитале.
– Ну да, конечно. Ты был на виду. А трудяга Марк Славий через «Грузовые перевозки Катилины» перебрасывал нелегальную «ботву» к Сигме Змеи, на Оуангу. Гай, я зубы съел на этих играх. Иначе ни за что не разрешил бы своей дочери примкнуть к твоей вольнице. Ладно, оставим пустую болтовню. Что ты скажешь о восстановлении в чине легата при полном сохранении личной свободы?
– Так не бывает.
– Ошибаешься. Что ты слышал о ситуации на Михре?
Было трудно сохранять спокойствие. Наместник лавировал, стремительно меняя курс беседы, как гонщик-слаломист в поясе астероидов. Тумидус сосредоточился, вспоминая, что говорили в новостях про михрянскую заварушку.
– Мятеж сепаратистов, – начал он, тщательно подбирая слова. – Власть в ряде ключевых областей захвачена силой. Заявлено о создании независимой Михрянской республики. Миротворческим силам Лиги выражено недоверие.
– Молодец! Я чувствую, в госпитале тебе подключили не капельницу, а внешний коммуникатор. Что еще?
– Республиканцы обратились в наш сенат. Полагаю, это еще один камень, брошенный в сторону кея Ростема I.
– А зачем им понадобился наш сенат?
– Они хотят ввести вместо «лигачей» ограниченный контингент наших войск.
– Вот! Для защиты завоеваний свободы и демократии. 2-я и 3-я эскадры Первого Квинтилианского галерного флота, усиленные легионом штурмовиков, через несколько дней выйдут на дальнюю орбиту Михра. Наши корабли в сердце державы вехденов! Тебе объяснить, что это значит?
Нет, легат не нуждался в объяснениях. Боевой офицер, он мог по достоинству оценить дар политической судьбы – марионеточную республику в системе Йездана-Дасты.
– Вы хотите, чтобы я принял командование над штурмовиками?
– Не хочу. Штурмовой легат при любом раскладе жертвует частью личной свободы. А ты категорически против такой жертвы.
– Над одной из эскадр?
– Мимо. Ты стал медленно думать. Это плохо.
– Над всем контингентом?!
– Для этого надо быть военным трибуном. Надеюсь, однажды ты получишь трибунский жезл, но не сейчас. Мальчик мой, миротворческий контингент обойдется без легата Тумидуса. Уж извини старика за прямоту. Мне нужен свой человек на Михре.
Тумидус терялся в догадках. Наместнику понадобился разведчик? Шпион? Тогда он обратился не по адресу. Доверенное лицо? Вряд ли. Для политических игр скорее подойдет хитрый и изворотливый дипломат.
– О чем идет речь?
– Республиканцы просят выслать к ним военного советника. Исходя из дружественных отношений, руководствуясь взаимным стремлением, в целях укрепления обороноспособности. Ты был первым, о ком я вспомнил. Итак, возвращаемся к началу разговора. Я предлагаю тебе восстановление в чине легата, полную свободу личности и должность военного советника на Михре. Ты же обеспечишь строительство нашей наземной базы в указанном районе. Посадочно-стартовый комплекс, командный пункт, казармы, бараки для рабов, технические службы… Заодно начнешь мелькать в новостях, заверяя всю Галактику сверху донизу в нашем исконном миролюбии. Сумеешь?
– Базу – да, – ответил Тумидус. – Миролюбие – вряд ли.
Наместник подмигнул ему:
– Ясное дело. Ты и миролюбие – антагонисты. Мне и нужно, чтобы наш военный советник всем видом противоречил собственным словам. Не спрашивай, зачем – это нюансы большой политики. Гай, нас ждут великие дела. Ты согласен?
Орлы каюты напряглись в ожидании.
– Да, – не подвел птиц легат Тумидус. – Согласен.

Тамир, администрация поселка рудокопов  

– Вы хотите лично возглавить поисковую миссию?
– Да, Антоний.
Все, как в прошлый раз. Кабинет покойника-альгвасила, решетка на окне, Юлия Руф – и мужчина напротив. Только вместо мужиковатого тамирца в кресле сидел Антоний Дец, хмурый и сосредоточенный, будто хирург перед сложной операцией. В свое время отец Юлии, тогда еще – второй консул Октуберана, приставил его к дочери, потому что доверял.
Немногие удостаивались доверия Тита Макция Руфа. Менее десяти человек догадывались об этом, делая выводы из слов и действий патрона. Антоний был единственным, кому Руф-старший сказал прямо:
– Тебе я доверяю.
С тех пор в шефе личной охраны Юлии то и дело просыпалась нянька. В такие минуты он становился невыносим. Убедить его, приведя серьезные аргументы, было еще можно, но заставить силой – нет. На людях – преданный телохранитель дочери, Антоний формально, по документам, оставался человеком отца. Он хорошо знал, что властная, энергичная, вполне совершеннолетняя помпилианка в связи с расстройством психики – итогом неудачной антизации – до сих пор не смогла юридически оформить эмансипацию: уход из-под отцовской опеки.
Это случилось сразу после развода. Муж оставил Юлию, заявив, что женщина, давшая согласие на безнравственный и противоестественный эксперимент – выродок, и хорошо, что у них нет детей. Он даже собрался сделать заявление для прессы, но с ним побеседовали с глазу на глаз, и бывший муж передумал. Брачный контракт расторгли без лишней огласки.
А наместник повторно взял обезрабленную дочь под опеку.
Да, Руф-старший имел над дочерью власть. Хотя и не злоупотреблял опекой без нужды. Частицу этой власти он передал Антонию Децу. Иногда, оставшись с Антонием наедине, Юлия со злой иронией шутила: хотела, мол, стать исполином, а стала – «десятинщицей». Шутку Антоний не принимал, отмалчивался и старался подчеркнуть свой скромный статус охранника.
– Это опасно, госпожа.
– Почему? Я хочу найти Лючано Борготту, не более.
– Перед отлетом с Террафимы я имел разговор с легатом Тумидусом. Кстати, он теперь – военный советник на Михре. Из беседы я вынес одно: с Лючано Борготтой лучше находиться в разных концах Галактики.
– И это ты говоришь, получив от него мои координаты?
– Именно поэтому. Сами видите: я был на Террафиме, вы – на Тамире, а Борготта, судя по коду сообщения – на Тире. И все завершилось благополучно. Я здесь, вы свободны, Борготта – далеко. Находись он рядом, на нас свалилась бы масса проблем. Вплоть до взрыва сверхновой.
Юлия принялась нервно ходить из угла в угол.
– Ты ничего не понимаешь, Антоний. Это мой единственный шанс. Я уже говорила тебе: на «Нейраме», когда он пытался расшевелить роботизированного антиса… – женщина побледнела: воспоминания, даже ослабленные временем, действовали ей на нервы. – Борготта умудрился вовлечь в процесс всех, кто оказался рядом. В частности, он снял мне шелуху .
– Вы говорили, – подтвердил Антоний, спокойный, как статуя. – Извините, я не верю. В отличие от других энергетов, теряющих шелуху  во время реализации своих расовых энерго-свойств, мы, помпилианцы, контактируем с рабами без дополнительного расширения сознания. Что, на мой взгляд, говорит в нашу пользу. Мы теряем шелуху  редко, взаимодействуя с равным, с обладателем «клейма» – в частности, на дуэлях.
Это было правдой. Имея докторскую степень в области социостратегии, Юлия разбиралась в расовых особенностях энергетов. То, что на жаргоне звалось шелухой , в научном мире именовалось по-разному: расширением сознания, галлюцинативным комплексом, вторичным эффектом Вейса… В любом случае, суть предмета не менялась. Вехдены, работая с «внутренним огнем», брамайны, реализуя накопленный аскезой жар, вудуны, используя возможности Лоа живой и неживой материи – все энергеты в такие моменты помимо реальности, данной в ощущениях, воспринимали еще и псевдо-реальность.
Не всякий раз: по статистике, в трех случаях из пяти.
Звездолет становился весельной галерой. Мегаполис – древним городищем. Космос – степью, где скакали всадники в косматых шапках. Кабина мобиля – алтарем храма. Курортный санаторий – джунглями, и темнокожие дикари плясали вокруг идола, вымазанного кровью.
– Мой мудрый, предусмотрительный страж, – мимоходом Юлия погладила шефа охраны по щеке. – Моя защита и опора. Хочешь, я скажу тебе то, чего ты не знаешь? Да, ты прав: мы, помпилианцы, редко теряем шелуху . Только при прямом контакте двух «клейм». Зато с нашими рабами это случается гораздо чаще. На «веслах» галеры, в аккумуляторной завода, везде, где они служат источником энергии… Вторичный эффект Вейса – участь рабов. А теперь скажи, мудрый Антоний: кто из нас – энергеты?
Она остановилась, наматывая на палец длинную прядь волос.
– Мы – или они?!
– Я не желаю участвовать в подобных диспутах, – Антоний насупился, став похож на обиженного ребенка. – Вы с детства отличались легкомысленностью и неуважением к святыням. Ваш досточтимый отец…
– Оставим моего отца в покое. Вернемся к главному. На «Нейраме» смешной невропаст чуть не разбудил антиса, которого я полагала роботизированным до конца его дней. Этот же невропаст снял мне шелуху . Ничуть не хуже, чем при контакте «клейм». Я, наверное, никогда этого не забуду: башня, костры-вехдены, рыболовные крючки на концах моих волос… Проклятье! Я чувствовала себя, как во время кризисного приступа!
Женщина с трудом удерживала себя в руках. Юлия походила на смертельно больную, которую обнадежили чудесным лекарством. И вот – врач уехал в командировку, никто не знает, где он спрятал лекарство, никто не верит, что оно вообще существовало, и за врачом бежать не пускают…
– Клянусь тебе, это фактически был приступ! Но без негативных последствий. Когда Борготта прекратил свои действия, я оставалась в норме. Хотя минуту назад чувствовала, что захватываю экипаж «Нейрама» в зону моего влияния. И еще: да, мы чуть не сгорели в огне пробуждающегося антиса. Мы стояли на грани гибели. Но сейчас, вспоминая те ощущения, я готова поклясться, что не испытывала в жизни ничего более прекрасного. Из меня не смогли сделать помпилианского антиса. Меня просто изуродовали. А тогда, в рубке искалеченного корабля, я на миг поверила, что я, Юлия Руф – настоящий, полноценный антис!
– Итак, вы утверждаете, – не торопясь, начал Антоний, – что невропаст Борготта почти ликвидировал у Нейрама Самангана последствия роботизации. Что он снял вам шелуху , а затем спровоцировал приступ, избежав негативных последствий. Знаете, я – человек приземленный. Чудеса меня раздражают. Мне легче поверить, что вы попросту влюблены в этого Борготту. Так влюблены, что готовы нестись за ним через всю Галактику. Я прав?
Час назад, когда «Герсилия» приземлилась на Тамире, а Антоний едва не довел помощника альгвасила до инфаркта, подробно объясняя, что сделает с детиной по суду и без, Юлия готова была расцеловать шефа охраны. Сейчас она скорее убила бы его за грубоватую прямолинейность.
Жизнь Антонию спас знакомый помощник альгвасила.
– Простите, госпожа Руф! Мне надо…
Запыхавшись от бега, он активировал сферу внешней коммуникации. Тыча в сенсоры, сбросил на визор данные камер, установленных на крошечном здешнем космодроме. От помпилианцев детина ничего прятать не стал. Похоже, режим секретности тяготил его ничуть не меньше, и он втайне обрадовался разрешению ситуации.
В сфере возникла толпа. Казалось, весь поселок собрался поглазеть на удивительный корабль. Похожие на сугробы, в лохматых шапках, шубах и тулупах, тамирцы окружили яхту, похожую на сегментарный куб. От возбуждения люди чуть ли не подпрыгивали на месте, громко обсуждая потрясающие достоинства «гостьи».
На гранях сегментов медленно гасли знаки и цифры, составляющие гематрицу «маневровой цепи». Для обратного пути яхту придется «форматировать» заново. Это, конечно, если торопливый богач-яхтсмен захочет и дальше рисковать своей головой.
– Кто бы это мог быть? – потрясен, ахнул детина.
Юлия не спешила отвечать. Она дождалась, пока трап-антиграв спустит на землю двоих: пожилого гематра, закутанного в соболя, и голема в летнем костюме. Голем шел первым, пританцовывая, не обращая внимания ни на толпу, ни на лютый холод. Он не делал ничего особенного, просто двигался балетным шагом, улыбаясь направо и налево. Но толпа рывками расступалась перед ним, словно микро-прикосновения голема отшвыривали тамирцев лучше, чем удар кулака.
В образовавшемся проходе без помех шествовал гематр.
– Идите встречайте, – велела Юлия детине. – Это Лука Шармаль, финансист.
Детина побагровел.
– З-зачем? Он-то зачем?!
– За внуками, – неприятно усмехнулась помпилианка. – Ладно, тут мы еще поборемся…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ДАНЬ ПАМЯТИ

I

– Пожалуйста, дайте руку. Мне надо вас заново идентифицировать.
Офицер-пограничник издевался, не скрывая этого. Совсем еще мальчишка, гололицый, лопоухий, аккуратненький до отвращения, в новеньком, с иголочки, мундире, он благоухал дешевым одеколоном «Бриз», словно третьесортная шлюха.
Одна радость, что глумились не над Тартальей. Инорасец республиканцев Михра не интересовал. Ладонь на идентификатор, бегом через рамку детектора, небрежный досмотр личных вещей – и радужный шарик визы обрел законное место в паспорте. Документ кукольнику состряпали за час в канцелярии сатрапа. Служба расовой безопасности свое дело знала – фальшивка подозрений не вызвала.
– Рады приветствовать вас на независимом Михре! – буркнул офицерик, предвкушая грядущую поживу. – Обождите своих спутников здесь.
Ожидание затягивалось. Отсек орбитальной станции, где проходил досмотр, был тесноват. Дюжина Фарудовых людей стояла едва ли не вплотную. Самого Фаруда мальчишка вертел уже по третьему кругу. Его приятели-таможенники тем временем усердно потрошили багаж делегации, сверялись с какими-то бесконечными списками, делали запросы по коммуникатору и, зевая, ждали ответа. К недавним согражданам здесь относились без дружелюбия. Искали малейший повод отказать в визе. Придирались ко всему – с елейной, утрированной вежливостью.
Такая учтивость раздражала сильнее откровенной грубости.
– Да, борец. Нет, не с режимом. Заслуженный мастер спорта, судья планетарной категории, – в десятый раз, с терпением акуст-линзы повторял Фаруд. Полковник с утра надел красно-желтый спортивный костюм, украшенный на спине эмблемой национальной сборной: два языка огня в кольце. – Член президиума Тирской федерации борьбы. В прошлом – ученик Мансура Гургина. В вашей базе записано.
Он ткнул пальцем в планшет таможенника.
– Попрошу в мой планшет не заглядывать! – возмутился офицерик, багровея. Напускной лоск юнца дал глубокую трещину. – Это служебная информация! Понаехали тут… Цель вашего прибытия на Михр?
Въедливость михрян, скажем прямо, имела под собой почву. От «борцовской» делегации за парсек тянуло душком. Но зацепиться за что-нибудь конкретное служакам не удавалось, хоть в лепешку расшибись. Они злились и затягивали процедуру до бесконечности.
– Как я уже неоднократно сообщал, цель нашего приезда, – Фаруд остался невозмутим, – почтить память Мансура-аты. И, поскольку дом-мемориал оказался разрушен, установить в районе пепелища доставленный нами памятник. Памятник в грузовом отсеке, ваша таможня его в данный момент изучает. С особым, замечу, пристрастием.
– Не надо мне рассказывать, что делает наша таможня! У них свои обязанности, у меня – свои. Почему вы решили посетить Михр именно сейчас?
– Как я уже имел честь вам трижды докладывать…
Разговор пошел на очередной круг. Вздохнув, Лючано принялся глазеть по сторонам. В отсеке не было особых достопримечательностей, кроме проявлений исконного вехденского гостеприимства. Стенные панели из полимера, дверь, заблокированная личным кодом погранца; шесть неудобных кресел, одно из которых Борготта оккупировал. Внешние обзорники отсутствовали, лишая Тарталью возможности полюбоваться орбитальным пейзажем.
Он еще не до конца пришел в себя. Словно кто-то другой, запертый в арендованном теле, подвергался досмотру, отвечал на вопросы, а теперь, скучая, ожидал конца гнусной тягомотины.
Вспоминать полет на Михр и вовсе не хотелось.

– …в тюрьме кололи.
Начало фразы память не зафиксировала. Оказывается, он уже какое-то время разговоривал с лохматым гитаристом. О чем шел разговор, Лючано не знал.
– Круто! – Заль от восторга цокнул языком. – Первый раз такое встречаю! «Классика», полноцвет, «анимульки», многослойки – разное видел. Но чтоб размер меняла? Обалдеть!
Мрачней ночи, Лючано скосил глаз на свое правое плечо: «Что еще учудило творение Папы Лусэро?» – и обнаружил, что сидит голый. Лишь чресла для приличия обернуты махровым полотенцем. Наряд «йети» выглядел точно так же; от гитариста кукольник отличался только татуировкой.
Она покрывала его целиком.
Змеи-щупальца любовно оплели руки до запястий и ноги до щиколоток. На туловище они свивались в диковинные узоры, образуя замысловатую сеть. Сейчас эта сеть мало-помалу сжималась, истончалась, втягиваясь в «кубло» на правом плече. Весь процесс возвращения антического чуда в исходное состояние занял не более пяти минут.
Вехден, как завороженный, наблюдал за метаморфозами татуировки.
«Верно мыслишь, малыш. Антическое чудо! Едва флуктуация начинает своевольничать…»
«Я бы плясал с другого конца, – возразил Гишер. – Сеть покрывает твое тело, дружок, при захвате власти «подселенцем». Зачем нужна сеть? Удержать, не дать вырваться на свободу…»
Оба альтер-эго говорили правду. Подарок слепого карлика старался обуздать растущую мощь пенетратора. Но силы неравны. Бабочка однажды разорвет кокон и улетит. Не жалким паутинкам, пусть даже с втертым в них антическим шлаком , удержать межзвездного странника.
– Обсох? Идем, скоро посадка; то бишь стыковка. Михр, зараза, посадки не дает. Будем досмотр на орбите проходить. Дожили! Своих же братьев-вехденов…
Они сидели в «сушилке», примыкающей к душевой. Волосы у Лючано до сих пор были влажные. Ну, слава богу! А то невесть что в голову лезет. Мало ли, какие у пенетратора могут оказаться наклонности?! Чужое тело, страсть к экспериментам; ты, понимаешь, ни сном ни духом, а тебя уже…
Заль открыл ближайшую ячейку и начал одеваться.
– Ты не помнишь, куда я свою одежду повесил?
– Память у тебя дырявая, приятель. Шестая ячейка. Смотри, планшет не забудь.
– Не забуду…
Планшет? Какой еще планшет? Ага, вот он. Незнакомый, в чехле из натуральной кожи, с «кусачкой» для ношения на поясе. Нервничая, Тарталья запустил планшетный «блиц» – и тут же, первым в списке документов, обнаружил контракт на услуги, заказанные Пиром Саманганом. Подпись невропаста Борготты присутствовала в конце договора, напротив личной печати сатрапа. Проклятье, она нагло хохотала в лицо каждой завитушкой, эта подпись! Не требовалось графологической экспертизы, чтобы убедиться: оригинал, не подделка.
«Сволочной «подселенец»! Его работа – больше некому…»
Если в прошлый раз, перехватив контроль, флуктуация хотя бы следовала невысказанным пожеланиям носителя, то теперь она сделала все точь-в-точь наоборот! Поди докажи теперь, что контракт ты подписывал не доброй волей… Стоп! Что сказал Заль? Стыковка? Досмотр? Мы готовимся к высадке на Михр?!
Захотелось взвыть на всю Галактику.
Ну конечно – договор вступил в силу, и они без промедления стартовали. Даже в душ пришлось идти уже на борту, так спешили взлететь. Глупец, наивный дурачок, ты ввязался в эту гадскую авантюру, и поздно сдавать на попятный! Куда сбежишь из звездолета?
«А раньше ты мог сбежать? – хмыкнул Добряк Гишер. – Вот и не надувай щеки…»
Выйдя из «сушилки» за гитаристом, он миновал коридор, отделанный роскошным ауропластом «под бархат», и очутился в кубрике, где собрался добрый десяток вехденов в одинаковых спортивных костюмах. Красно-желтая ткань, пластичные вставки; эмблемы с огнем…
Двое поднялись навстречу.
– Эй, вы куда?
– В душ.
– Полчаса до стыковки.
– Успеем.
– Ладно, давайте…
Лючано посторонился, пропуская «спортсменов»; поднял взгляд… И едва не шарахнулся прочь, вопя: «На помощь!«Мимо него, жуя жвачку, шли братья Хушенги!
«Убийцы…»
Бедняга Гив. Он всего лишь хотел уйти в отпуск. А в итоге уехал вместе с братьями, сидя на заднем сиденье мобиля – бессловесный, безопасный труп, напичканный отравой. Куда увезли Гива? На свалку? В трущобы, где покойника найдут в канаве и спишут без следствия?
В кислотный утилизатор?
И главное, чувствительный синьор Тарталья: тебе-то какое дело? Барабанщик участвовал в твоем похищении, избил тебя до полусмерти… хотел застрелить… на своем горбу, рискуя жизнью, вытащил из «вакуумной зоны»… бок-о-бок вы под огнем прорывались к спасботу…
«Он заслонил меня на трапе в космопорте!»
Погибни вспыльчивый барабанщик в бою – Лючано, наверное, так не переживал бы. Ты стреляешь, в тебя стреляют, кому-то повезло, кому-то – нет. А тут – прилетел человек домой, называется… И ведь не расскажешь никому, даже не намекнешь! Он и фамилии-то Хушенгов знать не должен…
– С тобой все в порядке?
На плечо легла рука Бижана.
– Ага. Лучше не бывает. Это я песню вспомнил…
Чувствуя, что идет по краю пропасти, и не в силах остановиться, Тарталья начал высвистывать древний блюз «У моей девочки дурной характер». Сбился на четвертом такте; начал снова. Мелодия не давалась. Рот пересох, свист походил на шипение. Бросив изображать кривой свисток, он продолжил голосом.
Хорошо, хоть слова не забылись: 

– Говорят, у моей девочки дурной характер,
Издеваются: у крошки, мол, дурной характер –
Слышишь, мама, эти парни только что из буцыгарни,
А горланят, что у девочки дурной характер!
А я все смеюсь над ними: дураки! 

Бижан уставился на новоявленного блюзмена, словно призрак увидел. О чем думал в этот момент трубач, неизвестно. Но когда Лючано сбился во второй раз, вехден поднес к губам кулак, накрыл его ладонью – и в кубрике запела труба «под сурдинку».
Смешной, надтреснутый звук. 

– На себя-то посмотрите: золотой характер?
У самих-то, значит, сахарный, святой характер?
Слышишь, мама, эти дурни только что из винокурни,
И ворчат-бурчат, как старый заржавелый трактор,
И орут, как злые жабы у реки. 

– Браво! – восхитился Фаруд, и сразу замолчал, не желая мешать. Потому что к хрипуну-певцу с трубой добавилась гитара: Заль тоже умел подражать звуку любимого инструмента.
По спине пробежал легкий холодок. Блюз, хриплый и нелепый, звучал так, словно осиротевшее трио, не умея иначе, отпевало четвертого – барабанщика Гива. Призрак стоял напротив, улыбался и стучал ладонями о спинки кресел. У моей девочки дурной характер, но это – моя девочка…
Сигнал: «Молчи и будь осторожен».
Знак, которого Лючано знать не мог. 

– Говорят, у моей девочки собачий норов,
Справедливо, мол, у сучки – и собачий норов,
Слышишь, мама, эти шклюцы и пришлёпнуты, и куцы,
А сочувствуют: «Как, брат, ты терпишь девкин норов?
Как ты только это терпишь, брат?» 

Остальные члены «спортивной делегации», что называется, ловили кайф. Маэстро Карл называл такое поведение зрителей: «кач». Вехдены поводили плечами, в ритм щелкали пальцами, раскачивались и притоптывали ногами. Ковролин глушил звук, но все равно приятно. Чувствуешь себя ловким чечеточником на гулкой сцене.
Впрочем, публику в «каче» тот же маэстро звал не публикой, а «понтярой».
Казалось, мертвый барабанщик превратил живых в ударную установку. Басы и томы, подвески и напольные, перкусионно-волновой форматор, секвенсор, мультиэффектор – не люди, инструмент для вернувшегося Гива. Жаль, братья Хушенги ушли в душ, а то и на них бы сыграли.
Ничего, успеется. Мертвецам время – пустяк.
Лючано очень хотел спросить у барабанщика: «С тобой – ясно, а вот что случится со мной? Убьет меня Бижан Трубач за провокацию, или возьмет в свою команду, вернув чин капрала?» Вопрос вертелся на языке, а получался блюз. Потому что главное – петь блюз. Не растерять слова, не замолчать.
Остальное – мишура.
Когда в тебе готовится «с вещами на выход» созревший пенетратор, многие вещи, еще вчера значимые, превращаются в рассыпанное по полу конфетти.

– Я в глаза им улыбаюсь: пусть собачий норов,
Крошка – гончая стрела, а ты – вонючий боров,
Слышишь, мама, это рыло всем нам истину открыло,
Эта туша в курсе споров про собачий норов,
Этот штымп желает мне добра!

До стыковки оставалось двадцать пять минут. Блюз скрашивал время ожидания. Когда он закончился, полковник Сагзи зааплодировал первым.

II

Посадочный челнок выглядел компактным и малогабаритным. Однако вместимость его могла поспорить с емкостью корзинки Безумного Шутника из детского интерактивного анимсера «Пикник в аду». В каждой серии Шутник выручал неудачников, угодивших в Бесов Завал или под плевки Чудо-Грымзы, одаривая их грудой полезных артефактов, хранившихся в корзине.
Группа полковника Сагзи явно шла по стопам спасителя детей.
Из челнока, зависшего в метре над землей, уже выгрузили каркасы пяти сборных коттеджей, механического крабопаука-сборщика, пищевые брикеты, два контейнера с мебельными трансформерами, вездеход «Дромадер», кучу ящиков с неизвестной маркировкой и печатями михрянской таможни; тюки с ритуальной одеждой…
Распахнув пасть грузового люка, «жемчужина» микро-кораблика казалась бездонной. В вирт-новостях мелькала информация, будто гематрийские физики наконец проникли в пятое измерение континуума на макро-уровне. И не за горами практическое использование их разработок. Может быть, вехдены опередили гематров? Вот она, «жемчужинка», в недрах которой легко уместится население целой планеты, как мечтал некий помпилианец Флавий с «Этны»!
Лючано задрал голову, пытаясь высмотреть в небе корабль-матку, доставивший их на орбиту Михра. Но, естественно, ничего не увидел. Зато раньше, когда челнок выскользнул из чрева «матки», совершая посадочный маневр, он глянул на обзорник – и у него буквально отпала челюсть. Знакомый изумруд-исполин, которым Тарталья имел счастье любоваться в Андаганском космопорте, блестел рядом, идеально вписавшись в оправу кольца орбитальной станции.
Золотая «канитель», обрамлявшая гигантский кристалл, оказалась стыковочной системой, сращивая корабль со станцией.
– Это ваш звездолет? Мы на нем летели?! – ахнул Лючано.
– Наш!
В голосе младшего Хушенга звучала неподдельная гордость.
– Престиж-флагман Тирской федерации борьбы.
«Вот тебе и «иридиевая королева», малыш! – не преминул уязвить маэстро Карл. – Сразу видно: спорт у вехденов в почете… Какие же магнаты покровительствуют Тирской федерации борьбы?»
Имя одного из магнатов-покровителей кукольник знал наверняка.
Выгрузка продолжалась. В проеме возник громоздкий колосс, задрапированный серебристой металлотканью. «Памятник Гургину», – догадался Лючано. С памятником вышла заминка: то ли автоматика дала сбой, то ли оператор замешкался. Оказавшись снаружи, монумент, удерживаемый полем, заколебался в воздухе невесомым ангелом, размышляя: спускаться на грешную землю, или нет? Ветер рванул ткань, отшвырнул в сторону на манер плаща, а там и сдернул вовсе…
Статуя предстала взорам.
Широко расставив ноги, крепко упершись в массивный помост, Мансур Гургин подался вперед. Борец шел на захват. Памятник создал мастер: статуя выглядела живой! Нет, больше, чем просто живой – это был оживший символ. Скульптору удалось запечатлеть Гургина в движении, поймав за хвост крошечный промежуток между двумя мгновениями. Сквозь спокойную уверенность лица старого пахлавана едва уловимо проступало тихое предвкушение. Мансур чуял брешь в обороне соперника и не сомневался в победе.
Но это было не главное. Внутри колосса пылал огонь! Не мертвенное свечение люминофора, даже не «теплая» плазма – настоящее живое пламя! От его сполохов, силящихся прорваться наружу сквозь полупрозрачный материал статуи, казалось, что Мансур Гургин до краев наполнен жизнью!
Лючано стоял, не в силах оторвать взгляд от скульптуры. Камень? Пластик? Стекло? Догадки наслаивались, множились, пока двое вехденов не сбегали за драпировкой, унесенной ветром, и не закутали памятник заново.
– Дурная примета, – угрюмо насупившись, буркнул Заль.
– Какая?
– Покров сорвало. Нельзя памятник раньше срока видеть.
– Один из ваших запретов?
– Нет. Примета, и все. Пустое суеверие.
Сказано было так, что Тарталья сразу понял: суеверие отнюдь не пустое. По крайней мере, для лохматого гитариста.
– Скульптор – гений! – похвалил он работу. – Пахлаван-пир вышел замечательно!
– Гений, – согласился Бижан, подойдя к ним неслышней тени.
Трубач подумал и уточнил:
– Бахрам Кава. Лучший скульптор империи.
Имя показалось знакомым. Ну конечно же! Памятник Нейраму Самангану: крылатый атлет, сотканный из языков пламени, устремляется ввысь. Тот же стиль – предельный реализм, но миг движения вносит в работу высокий пафос символизма… Разве что образ антиса Бахрам воплощал в другом материале.
Вдруг отчетливо представилось: две работы гениального скульптора застыли друг напротив друга. Сейчас Нейрам прянет в небо, но Мансур-ата уже пошел на захват. Антис, чья реакция опережает свет, безнадежно опаздывает, время уходит – и вот Нейрам заключен в каменные объятия старика, не в силах оторваться от земли…
Все очарование улетучилось. На душе остался мерзкий осадок. Словно Тарталью обманули: привели в музей, содрали втридорога за билет – а внутри вместо шедевров великих мастеров обнаружились аляповатые копии, да еще и выполненные галлюциногенными красками, от которых начинается бред.
«Что на тебя нашло, малыш? Откуда взялись дурацкие ассоциации?»
– Идем, поможешь мебель распаковать, – хлопнул его по плечу Фаруд. – Заодно конфигурацию себе выберешь.
– У помпилианцев этим рабы занимаются. А у гематров – наверное, големы. Ты меня что, за человека не держишь?
Поймав удивленный взгляд Сагзи, Лючано махнул рукой – мол, не обращай внимания, я сегодня не в духе! – и поплелся за полковником.
– Мы к вам невропастом нанимались, – ворчал он себе под нос, намеренно отстав от Фаруда, чтобы тот не слышал. – А подсобных рабочих на бирже ищите… быдло неквалифицированное…
Однако работа неожиданно увлекла его. Расторопный крабопаук успел собрать два домика из пяти и трудился над третьим, когда Тарталья получил наконец возможность заняться обустройством собственного жилья. Переключив энергоблок мебельного трансформера на режим ручной транспортировки, он загнал чудо техники в предназначенное ему жилье и принялся изучать стандарт-варианты компоновки.
Как и следовало ожидать, ни один из них кукольника не устроил. Пришлось запустить программу модификации. Через полтора часа новоявленный дизайнер остался доволен вирт-моделью и, включив трансформацию, поспешил оставить апартаменты. Дабы не мешать умной машинерии; а главное – из опасения оказаться придавленным стремительно растущей кроватью или холодильником.
Он выбрался из дома – и в растерянности захлопал глазами. За то время, что он конфигурировал мебель, вокруг вырос целый поселок! Пять аккуратных разноцветных домиков, все о четырех опорных столбах и обращенные дверями на юг. Кабинки биотуалетов, портативные утилизаторы, длинный стол со скамьями под навесом – для совместных трапез. Дальше стоял приземистый ангар для вездехода. К ангару примыкал склад, куда упрятали до момента установки памятник Гургину.
А челнок тихо улетел. Оставаясь в доме, Лючано даже не услышал – когда. Кругом деловито сновали вехдены, заканчивая обустройство лагеря. Помощь капризного невропаста им больше не требовалась.

III

От поселка к горизонту уходила холмистая степь. Густое разнотравье колыхалось под ветром морскими волнами. Вспомнилась безымянная планета варваров, на которую обрушился десант помпилианцев. Безбрежность степи, ноздри щекочет пряная горечь, в нее вплетаются медвяные ароматы и йодистый запах моря…
Здесь пахло иначе. Больше пряностей, меньше меда – и никакого моря. Плюс неуловимые оттенки: как вкус чая, их не опишешь словами. А в небе плывут серебристые точки и черточки летательных аппаратов. И маячит вдалеке решетчатая башенка энергоретранслятора.
Цивилизация.
Где-то рядом, примерно в километре, если верить Фаруду – все, что осталось от дома Мансура Гургина. Прикинув, что с вершины ближнего холма можно увидеть куда больше, нежели из поселка, уместившегося в неглубокой котловине, Тарталья двинулся к выбранной цели.
«Занять господствующую высоту и произвести рекогносцировку местности», – всплыла в памяти фраза из какого-то фильма «про войну».
Словно подслушав мысли «контрактника», из-за ближайшего дома вынырнул Фаруд – в засаде ждал, что ли? – и решительно зашагал наперерез. Если занимать господствующую высоту, то со мной, и никак иначе. Однако полковник внезапно остановился на полпути и кивнул: ладно, мол, иди куда хочешь. Причиной такого благоволения оказался Бижан Трубач. Вехден нагнал кукольника и сделал в адрес начальства жест, означавший:
«Я прослежу, не беспокойся!»
Лючано ничего не имел против компании трубача. Вот если бы за ним увязались братья Хушенги…
– Нравится? – поинтересовался на ходу Бижан.
– Что?
– На Михре.
Тарталья пожал плечами.
– Нравится. Когда устаешь от городов и звездолетов, хорошо оказаться в тихом месте. Степь, глушь, одиночество… Если б мы еще сюда на отдых прилетели, а не на задание!
– Угу, – согласился трубач.
Как в тромбон дунул.
Склон был пологим, но подъем затрудняло плотное сплетение трав, норовивших опутать щиколотки. Складывалось впечатление, что на вершине хранится сокровенная тайна природы, которую степь всеми силами пыталась оградить от посягательств незваных гостей. Увы, ничего особенного на «господствующей высоте» не обнаружилось. Никаких тайн, кроме замечательного вида, испорченного гигантским ожогом. Круглая проплешина, черней угля. Прилетел злой исполин и затушил сигарету об кожу планеты. А потом еще раз, в том же самом месте. И еще.
Запах гари давно рассеялся, крик боли затих. Только дом пахлаван-пира исчез, раздавлен, уничтожен, обращен в пепел рдеющим окурком. Знать бы, когда безумец-великан объявится снова…
– Тут, на холме, памятник и поставим.
– Сегодня?
– Да. На закате Йездана, соблюдая традицию.
Лючано бросил взгляд на небо. Даста уже зашла; косматый Йездан клонился к западу – полыхая от страсти, раскрашивая край свода охрой и золотом. До заката оставался час-полтора, не больше.
– Представляешь эту красотищу? Холм, статуя, подсветка…
– Ага. Я как увидел скульптуру, взгляд оторвать не смог. А в лучах заката…
Он вдруг понял, что его смущает. Холм здесь, дом Гургина, сожженный антисом, там. Странный выбор места для памятника. Эстетика против логики?
– Не далековато ли? Считай, километр…
– В самый раз. У нашего монумента радиус действия – три километра. Даже с запасом.
– Радиус действия?
– А ты что думал? – лицо Бижана сделалось хищным, в глубине глаз мелькнули неприятные искорки. – Сам ведь сказал: взгляд оторвать не мог. Вот и Нейрам не сможет. По крайней мере, полковник Сагзи на это очень надеется. Он всегда подстраховывается, наш полковник. Невропаст? – хорошо. А невропаст плюс генератор нейротранквилизирующего излучения – еще лучше.
Прежде, чем покинуть челнок, всех дважды прогнали через детекторную рамку. И груз – тоже. Детекторы зафиксировали на одежде и контейнерах несметное множество нано-«жучков», втихаря напыленных ушлой михрянской таможней и погранцами. Рамка без жалости выжгла крошечных «стукачей». При повторной проверке аппаратура показала: чисто.
Бижан мог говорить, не опасаясь прослушивания.
– Нейротранквилизатор?
– Именно. Памятник сделан из модифицированного пьезо-кварца с измененной кристаллической решеткой. Новейшая оборонная разработка. В постаменте – энергоблок на «вехденской искре». Якобы для подсветки изнутри. Нет, подсветка тоже имеет место… Но главное – кристаллическая решетка начинает резонировать на частоте одного из биоритмов мозга. Это дает специфический эффект. Обычному человеку хочется любоваться памятником вечно.
– А антису?
– А у антиса гасится желание уйти в волну. По крайней мере, частично. Технология экспериментальная, полной гарантии никто не даст.
Борец идет на захват. Держит. Не отпускает.
Нейротранквилизирующее излучение успокаивает антиса. Шепчет: «Все хорошо.» Бормочет: «Не надо переходить в большое  тело.» Выходит, странные ассоциации возникли не зря. Или это была «подсказка» угнездившейся в Тарталье флуктуации?
«Ловко придумано, – оценил маэстро Карл. – Транквилизатор – не яд, не угроза. Антис не обратит внимания на слабое воздействие. Защитные системы не среагируют. А невропаст, по их замыслу, должен, воспользовавшись моментом, завершить процесс. Одно слабое воздействие плюс второе слабое воздействие… Ласковые орды слабости против безумной мощи.»
– Зачем вы траванули меня в порту? – спросил Лючано. – Что, нельзя было по-человечески сказать? Куда б я от вас делся? В конце концов, сымитировали бы полицейское задержание. Или взяли бы меня прямо с бота – тепленького, без лишнего шума…
– Они  растерялись.
Презрительно скривив губы, трубач дал понять, что не имеет отношения к захвату кукольника.
– Поначалу не знали, что с тобой делать. Решили взять под наблюдение. Проследить контакты. Потом свалился приказ: «Брать». А «вонючка» – чтоб ты шума не поднял. Им , – вехден опять сделал акцент на этом слове, – огласка не нужна. Ладно, давай спускаться. Сейчас сюда памятник поднимать станут.
Идти вниз оказалось легче. Трава скользила под ребристыми подошвами. Навстречу, включив антиграв-подвески, вручную буксировали памятник: статую – отдельно, постамент – отдельно. Трубач присоединился к остальным, а Лючано просто зашагал рядом, не решаясь предложить помощь. Вдруг это против традиции? Понадобится – сами попросят.
Ну, и стоило покидать вершину, чтоб снова туда возвращаться?
Процессия двигалась с торжественной медлительностью. Вехдены молчали. Ветер, свистя от натуги, раз за разом пытался сорвать драпировку, но терпел поражение. Блестящая ткань трепетала, шла упругими волнами. Лучи заходящего Йездана превращали ее в серебряный погребальный костер.
«Почему Бижан разоткровенничался со мной? Уверен, что я уже никому не выдам тайну? Вербует? Предостерегает? Как я его – на корабле, запев сигнальный блюз? Неужели трубач ищет союзника в моем лице?..»
Люди взошли на холм в полной тишине. Лишь ткань хлопала на ветру, бросая на лица отсветы Йездана. Постамент опустился, за две минуты до половины уйдя в грунт – словно простоял здесь многие годы. Распеленав ноги статуи, ее бережно установили сверху. Треск, резкий запах озона – и ступни каменного борца слились с опорой в единый монолит.
Что это за чудо строительных технологий, Лючано не знал. А рассмотреть подробнее ему не дали: вехдены вновь задрапировали памятник до самых пят.
Братья Хушенги обошли скульптуру по кругу, навстречу друг другу, расставляя на земле толстые свечи в плошках из латуни. Когда они закончили, Фаруд, не произнося ни слова, мягко взял Тарталью за плечи и отвел в сторонку, за пределы образованного свечами круга. Мол, не гоним: стой тут и держи язык за зубами.
Лючано не возражал.
Он чувствовал себя неловко, наблюдая за чужим ритуалом. Но он тоже хотел отдать дань уважения пахлаван-пиру, знакомому лишь по «волшебному ящику», оставшись на церемонии до конца.
Все вехдены были облачены в национальные одежды. Лица частично скрывали белые повязки, обязательные при работе с внутренним огнем. Для чего бы на самом деле ни прилетели на Михр «борцы», традиции они блюли неукоснительно. Задание – заданием, а почести знаменитому сородичу – дело святое.
Каждый встал у отведенной ему свечи. Фаруд выждал и едва заметно кивнул. Повинуясь безмолвному сигналу, вехдены коснулись фитилей. Свечи вспыхнули, ровно и ярко. Люди выпрямились и застыли, будто сами обратились в статуи. Прошла минута, другая, третья…
Сколько они собираются так стоять?
Чтобы скоротать время, Лючано пытался думать о чем-нибудь отвлеченном. Но мысли, как назло, улетучивались, не успев родиться. Смутные образы текли, не задерживаясь, перед внутренним взором. Упав к черте горизонта, темно-багровый Йездан слепил глаза. Ноги налились свинцом. Он не выдержал и принялся, ужасно стыдясь, топтаться на месте. Вехдены напоминали изваяния. Даже памятник с тканью, трепещущей на нем, казался более живым.
Свечи оплывали, сгорая; воск тек в плошки.
Нестерпимо засвербело в носу. Захотелось чихнуть, но в тишине, царившей на вершине холма, чих был равносилен святотатству. Тарталья не удивился бы, если после подобного кощунства ему свернули бы шею. Очень медленно он поднес руку к лицу, зажал нос… Вместо оглушительного «А-ап-чхи!» удалось издать еле слышный звук: «Уп-с!». Кажется, никто не заметил.
Свечи догорели в тот миг, когда диск Йездана скрылся за горизонтом наполовину. Вехдены зашевелились, собрали плошки с растопленным воском и завернули их в чистую белую ткань. Из-под одежд явились на свет одинаковые шкатулки и лопаточки из красного дерева. Плошки, похожие на младенцев в пеленках, исчезли в шкатулках; шкатулки были аккуратно зарыты там, где горели свечи.
Братья Хушенги, Фаруд и гитарист Заль шагнули к памятнику. Покров взлетел вверх парусом, сотканным из рыбьей чешуи. И Лючано увидел! Наверное, дело было в другом ракурсе. Горящая изнутри фигура борца подалась вперед, протянув согнутые в локтях мощные руки. Мансур-ата спешил на помощь упавшему! Другу? Сопернику? Ученику? «Вставай, пахлаван! – ясно читалось во взгляде старого борца. – Я знаю, ты можешь! Ну же? Вот моя рука, поднимайся!»
Вехдены опустились на колени. Сейчас вокруг памятника застыли не бойцы элитного подразделения, не сотрудники службы расовой безопасности, находящиеся на задании. Младшие отдавали долг старшему; живые – мертвому.
У Тартальи потеплело на сердце. Будто там, в груди, зажглась маленькая «вехденская искра». Он улыбался, ожидая конца ритуала; и хранил улыбку, как зарок, когда немая процессия спускалась с холма.
– Ужинаем – и спать, – буднично распорядился Фаруд, снимая повязку с лица. – Завтра нам предстоит трудный день. Хушенги, дежурите в первую смену. Бижан и Заль, смените их. А ты молодец, Борготта! Я думал, ты слиняешь…
Не найдя, что ответить, Лючано смущенно развел руками.

IV

Снилась незапоминающаяся дурь, как после дозы «пыльцы мотылька», запитой стаканом джина. В какой-то момент из роя видений возникла бородатая харя – точь-в-точь электрический Гассан, чудовище Юлиных лабораторий – и гнусно заорала прямо в ухо. Кричал Гассан на вехд-ар. Тарталья ничего не понял, кроме одного ругательства, изученного в Мей-Гиле; хотел переспросить – и проснулся.
Поначалу он решил, что сон продолжается. Где-то рядом громко препирались на вехд-ар. Правда, на разные голоса. Потом до Лючано дошло, что в сборных домиках звукоизоляция не предусмотрена, и голоса звучат снаружи, в лагере.
Справедливо решив, что спорщики чудесно обойдутся без него, он умылся. Облачился в купленное на Тире. Оценил, что фрак даже не помялся при перелете, и с сожалением повесил красоту на складные плечики. По здешней жаре рубашка с короткими рукавами даст фраку сто очков форы.
Из зеркала на Лючано глянул орел орлом. Все не так уж плохо, утверждало отражение. Щетина на физиономии придавала внешности толику мужественного шарма. Сиделец-рецидивист подался на эстраду, исполнять пенитенциарный шансон и блюзы.
Популярность обеспечена.
Тарталья постарался придать лицу угрюмо-циничное выражение, соответствующее найденному имиджу, решил, что выходит неубедительно, нацепил темные очки и распахнул наружную дверь.
В десяти шагах от домика яростно бранилась целая компания Хозяев Огня. Половина из них была кукольнику совершенно незнакома. Подкрепление с Тира прибыло, что ли?
– Эй, какого… – он поискал подходящее слово, не нашел, и продолжил без лишних уточнений, – …вы орете под окнами? Степь большая, шли бы куда подальше…
Вехдены замолчали, уставясь на наглеца.
«Ты их не обрадовал, малыш, – отметил маэстро Карл. – Как бы не побили.»
– Доброе утро, Борготта! – махнул рукой Фаруд, выходя из толпы. – Ну ты и горазд спать! Гляди, Даста уже поднялась. Скоро Йездан взойдет. Скажи спасибо, что разбудили, и иди завтракать.
– Привет, Фаруд. У нас, я вижу, гости?
– Гости. Коллеги из Михрянской федерации борьбы.
– А вы, уважаемый, почему без наклейки? – вмешался пахлаван в бело-голубом спортивном костюме. – Или вы реформист?
Вежливость пахлавана не смогла бы обмануть и младенца. Глубоко посаженные глазки буравили Тарталью с откровенной неприязнью. Борец ждал ответа. И его щекастая физиономия отнюдь не выглядела добродушной. Да, он заговорил на унилингве, но лишь потому, что на унилингву перешел Фаруд Сагзи.
– Наклейка? А татуировка вас не устроит, уважаемый?
– Нет, не устроит. Советую не острить, а последовать примеру ваших спутников.
Борец указал на Фаруда. Действительно, рукав полковника украшала эмблема: стилизованный язык пламени, опутанный веревкой с тремя узлами. Похоже на герб Вехденской империи. Только на гербе веревка свободно окаймляла пламя у основания, а тут огонь выглядел связанным, будто пленник.
На таможне всем членам делегации выдали по пачке таких самоклеек. Вредный офицерик-погранец даже заставил каждого тирца подписать документ: мол, как честные ортодоксы, обязуемся и не возражаем. Подписал и Лючано: в суматохе забылось, что он не вехден. Пачка эмблем до сих пор лежала в кармане брюк: сувенир на память.
– Оставьте его в покое. Он – инорасец.
– Инорасец? – изумился пахлаван. Длинные усы борца, свисая ниже подбородка, шевелились, напоминая дополнительные жгуты мышц. – Тогда зачем он здесь?
– По контракту. Знаете, что такое невропаст? Контактный имперсонатор?
– Ну-у-у… В общих чертах.
– Очень ценный специалист. Мы – спортсмены, нам речь произнести – хуже некуда. А с помощью невропаста любая речь зазвучит…
Лючано в очередной раз подивился, как легко и непринужденно Фаруд вывернулся из ситуации, не произнеся ни слова лжи. Главный вопрос: зачем  нужен конкретный инорасец Борготта? – фактически остался без ответа. Зато теперь полковник, не кривя душой, мог хоть час подряд объяснять, кто такие невропасты, и зачем они нужны «в общих чертах».
Михрянцы потеряли интерес к «ценному специалисту», хотя разговор продолжили на унилингве.
– Неужели не хотите тряхнуть стариной, коллега? – усач-пахлаван подмигнул Фаруду, словно предлагая начать все с чистого листа: не спор, а согласие. – Размять кости на помосте? Я ради такого случая не отказался бы…
– Послушайте, уважаемый Зартак! Мы перед отлетом подали заявку в Комитет! Турнир памяти Гургина состоится в годовщину смерти пахлаван-пира. А сейчас наша делегация прибыла на Михр не за этим.
«Чистая правда, хе-хе! Наверняка и заявка была подана чин-чинарем…»
– Знаю-знаю! А как насчет неофициальной товарищеской встречи? Как в старину, без присуждения призов. Пока наши политики грызутся, мы почтим светлую память пахлаван-пира. Все борцы – братья. Вполне в духе традиций, за которые вы ратуете. Вон, мои ребята уже разметили «очаг». Или кишка тонка?
Вкрадчивый, усач был еще противнее, чем напористый. Функционер, располнев со временем, зато набравшись опыта в словесных баталиях, он умело провоцировал «делегатов». Еще неизвестно, что произойдет в «очаге», согласись Фаруд…
«А тебе не все равно, дружок?»
Поодаль, на краю лагеря, обнаружилась огороженная канатом площадка. Там трудились парни в бело-голубой форме. Они тщательно очищали участок от камешков и мелкого мусора. Двое, обнажившись по пояс, вертели тяжеленными тренировочными дубинами. Мускулы играли на мокрых от пота телах. Выходи, кто смелый!
Полковнику Сагзи прыткие михрянцы были – кость в горле. Явится антис, и что прикажете делать? Надежда быстро спровадить гостей таяла. Зартак приехал с твердым намерением: утереть носы ортодоксам, показать, «чья борьба лучше», под благовидным предлогом воздания почестей Мансуру.
Гитарист Заль, извинившись перед усачом, отвел полковника в сторонку и что-то горячо зашептал ему на ухо. Фаруд слушал внимательно. Потом кивнул и вернулся к пахлавану.
– Хорошо, мы согласны. Давайте проведем жеребьевку…
«Правильно, – одобрил издалека опытный Гишер. – Поваляют михрянцы приезжих, самолюбие потешат – и уберутся восвояси. По-другому от них не отвяжешься.»
Мысленно согласившись с экзекутором, Лючано направился к столу под навесом. Жеребьевка его, в отличие от завтрака, не интересовала. К счастью, поваром, колдовавшим над портативным кухонным блоком, оказался не один из Хушенгов, братьев-отравителей! А то, пожалуй, кусок бы в горло не полез.
Из «делегатов» он был последним: все давно позавтракали. Вместо тирцев за столом сидели ребята экзотического вида, из свиты надоеды-Зартака. «Болельщики, – догадался Тарталья, глядя на бело-голубые колпаки. – Из реформаторов. Ортодоксы в головных уборах за стол не сядут. А эти еще и бравируют: нам, мол, закон не писан!»
Двое фанатов даже лица раскрасили дневным люминисцентом. Не рожи – небо в облаках. Повар косился на красавцев с плохо скрываемым неодобрением. Однако честно разносил пластиковые чашки с кофе и тарелки с мясным рулетиком. Нравится гость или нет, а накормить его ты обязан.
Лючано быстро проглотил завтрак (к счастью, не столь огненный, как вчерашний обед!), вежливо поблагодарил повара и встал из-за стола. На площадке уже кого-то валяли: «товарищеская встреча» началась. Болельщики, удрав смотреть поединки, ревели от восторга. Кто-то извлекал трели из миниатюрной дудки, имплантированной в нижнюю губу.
От шума заложило уши.
«А не пойти ли тебе, кукольник, прогуляться?»

V

Степь одуряюще пахла «Зеленым Пеликаном».
Любимый напиток маэстро Карла – если верить байкам директора «Filando», чудо-зелье спасало от простуды, хандры, несмыкания связок, расстройства желудка и тысячи иных хворей. Да, конечно – еще «Пеликан» обострял невропастические способности, как же без этого! Маэстро заваривал крепчайший, черно-багровый теллис и совал в кипяток целый пучок трав, купленных с рук, у местных старушек. На любой планете, где бы ни гастролировал театрик, всегда находились подходящие старушенции: бойкие, языкатые, с целебными вениками наперевес. Затем маэстро щедро добавлял меда, тутовой водки…
Лючано дышал полной грудью, словно каплю за каплей пил собственное прошлое. От всех болезней. От уймы проблем. От вируса скоротечного будущего. Шаг за шагом идя вокруг холма, он без слов разговаривал с пенетратором, ждущим внутри, как мать – с нерожденным ребенком. Хочешь родиться? – пожалуйста. Мне это будет стоить жизни? – ладно. Чувствуешь, какая вокруг красота?
Ничерта ты не чувствуешь, птенчик.
Я бы тоже нагишом в открытом космосе мало что почувствовал. Мало и недолго. Мы разные, мы настолько разные, что это даже смешно: один в другом. Лючано Борготта, ты – среда обитания созревающей флуктуации. Ты – космос! Так и запишем в послужной список: ходячий космос, усмиритель антисов, величайший из неудачников Галактики…
Оба альтер-эго молчали, не вмешиваясь в беззвучный монолог.
– Доброго огня, уважаемый! Далеко собрался?
Это были вехдены. Не люди Фаруда, посланные следить за беспокойным кукольником, не пахлаваны Зартака, а михрянцы-болельщики, опоздавшие к началу «межпланетного турнира». Их монолет, приземистый и кургузый, стоял в ложбинке у подножия холма. Пять человек в сине-белых колпаках, ухмыляясь, загородили Тарталье дорогу. Спиртным от них не пахло, но глаза подозрительно блестели, а в движениях наблюдалась легкая дискоординация.
– Гуляю, – дипломатично ответил Лючано.
– Гуляешь, уважаемый? Ты, значит, гуляешь, а они там борются?
– Да.
– Интересное дело… А клеймо? Клеймо-то где, ортодоксик?
Вздрогнув, Лючано с опозданием сообразил, что напористый михрянец имеет в виду не печать рабства, будь она проклята, а самоклейку с изображением связанного огня. Не желая вступать в объяснения, он достал из кармана пачку злополучных эмблем, отодрал одну и криво приклеил на рукав.
– Он не наш, Азат, – сказал кто-то из болельщиков: самый вменяемый или самый наблюдательный. – Инорасец. Отстань от него, а?
– Инорасец? – хрипло расхохотался Азат. Похоже, михрянец видел в ситуации нечто замечательное, раз не торопился взглянуть на поединки борцов и поддержать своих. – Эй, инорасец, ты зачем клеймо нацепил?
– Ты попросил, я и нацепил.
«Будут бить, малыш, – предупредил издалека маэстро Карл. – Или предложат бороться. Им скучно, энергия требует выхода. Уж не знаю, какой дряни они накурились… Начинай кричать. Фаруд услышит, тут недалеко.»
«Стыдно, маэстро.»
«Ты что, до сих пор числишь себя в капралах? Хватит, навоевался…»
– А если я попрошу тебя сплясать вприсядку? Съесть червя? Сбегать нагишом к памятнику и обратно? Как тебя зовут, инорасец?
Звать на помощь, следуя совету маэстро, не хотелось.
– Лючано. Лючано Борготта, невропаст.
– Невропаст – это раса?
– Профессия.
– Слышь, невропаст, ты всегда такой покладистый?
Азат подошел ближе. От михрянца пахло тонкой, едва уловимой горечью. Неприятной, в отличие от ароматов дневной степи. Казалось, он проглотил стог свежескошенной травы, пропитал желудочным соком, переварил – и теперь дышит отрыжкой. Малорослый, крепкий, набычась, Азат стоял вплотную, будто намереваясь взять собеседника за грудки или боднуть лбом в лицо.
– Чего ты от меня хочешь? – спросил Лючано.
И понял, что для него все закончилось.

КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ

(от совсем недавно до здесь и сейчас) 

Ненавижу определение «творческий человек». 
Сразу представляется: сидит эдакая сопля на придорожном камешке и ноет. Весна – слякоть, лето – жара, осень – дожди, зима – холодно; и от всего у него душевный геморрой. Коллеги – завистники, поклонники – льстецы, жена – стерва, равнодушные – мерзавцы; и опять же от всех у него эррозия шейки музы. Вдохновение в бегах, быт заел, клоп укусил; ну и, кто б сомневался, хрупкая натура не выдержала столкновения с айсбергом реальности. 
Треснула от яиц до темечка. 
Говорят, режиссер Монтелье, когда его называли творческим человеком, без промедления бил в морду. Потому что гений. 

Михр, округ Ашхавард, база дислокации 6-го полка ДШМГ  

Тумидуса уже тошнило от вехденов.
За считаные дни легат твердо уверился: с Хозяевами Огня проще воевать, чем сотрудничать. Военный советник, командированный в генштаб 1-й Национальной Освободительной армии (место дислокации – бывш. Ашхавардская сатрапия), он, летя с Террафимы на Михр, наизусть выучил текст «Соглашения между Помпилианской империей и Михрянской республикой о военных советниках при Министерстве обороны республики».
В день прибытия ему объяснили, какая статья в соглашении – главная.
«Статья 10. Военный советник, сотрудники аппарата и члены их семей соблюдают законодательство Михрянской республики, уважают существующие на Михре обычаи и традиции.»
Он честно старался уважать. Лишь оставшись наедине с собой, недоумевал: если это – реформисты, то как ведут себя ортодоксы? Его раздражало все. Нитяные пояса, надеваемые перед заседанием штаба поверх формы. Необходимость умыть руки после того, как ты побывал на северной стороне здания. Отдельный столик – сидя с ним за общим столом, вехдены-офицеры всегда были не голодны. Женщины-военнослужащие, похожие на расфуфыренных попугаиц.
Женщины – особенно.
Дамам, разъяснил ему начштаба, уставом запрещалось носить воинскую форму, части которой были бы сшиты из цельных кусков ткани. Поэтому для лиц женского пола сшивались воедино специально подобранные лоскуты, и каждый отделывался искусной вышивкой. Нарядно, и внутреннему огню не вредит – традиция соблюдена.
– Этот запрет стоит в очереди на пересмотр, – утешил начштаба. – В следующем году, если эксперты докажут, что ущербом от нарушения можно пренебречь, в устав внесут изменения.
– Я счастлив, – вздохнул легат.
Он знал, что главный ущерб огню начштаба приносит публичная критика его генеральских решений. Если ты не хотел, чтобы тебя начали игнорировать, как бесполезный предмет интерьера, следовало любое решение вслух признавать гениальным. И лишь потом, якобы для того, чтобы младшие офицеры лучше усвоили дивный план, ты мог просить дозволения внести ряд скромных уточнений. После такой прелюдии советник получал карт-бланш на любые действия, хоть весь исходный план наизнанку выверни.
Начштаба лишь благосклонно кивал.
План претворялся в жизнь, и начинались новые политесы. В случае удачи от советника требовалось остаться в стороне, а лавры победы во всеуслышанье адресовать вехденским полководцам. В случае неудачи – взять вину на себя, найти причины, оправдывающие действия местных командиров, а еще лучше, просто поздравить реформаторов с победой.
Одна из побед грянула вчера. К счастью, настоящая, не липовая. Операцию по разгрому горных баз ортодоксов, не признавших новую власть, в Куштарганском ущелье начали сразу, в первые дни мятежа реформистов, задолго до прилета в Ашхавард советника Тумидуса. Масштаб операции внушал уважение – в ней принимали участие шесть мотоманевровых групп, три десантно-штурмовых мангруппы на семидесяти двух «вепрях», двадцать восемь «стрекоз», три батальона стрелков, артполк…
Легат успел дать один-единственный совет: провести ряд ложных демонстрационных действий в стороне от направления заключительного удара. Это было логично с учетом тактики ортодоксов – уходить из-под ударов при попытке блокирования.
За верный совет его допустили к церемонии похорон офицеров, погибших во время операции. Стараясь не морщиться, он смотрел, как покойников выкладывают на плацу, на деревянных носилках, и спускают с поводков огромных кудлатых собак. Легат был уверен, что псы начнут рвать трупы. Но нет, специально обученные животные лишь съели по кусочку хлеба – ломтики заранее положили на грудь усопшим – и, виляя хвостами, убрались прочь.
Не прошло и минуты, как трупы вспыхнули сами собой.
Это напоминало не костер, а скорее воздействие концентрированной кислоты. Избавив живых от необходимости прикасаться к падали, мертвецы ушли в небытие, оставив лишь груды белых, чистых, доступных к контакту с могильщиками костей.
Плац обрызгали гранатовым соком, и все разошлись.
– А если собака не съест хлеб? – не удержавшись, спросил легат у начштаба. – Покойному откажут в погребении? Труп не станет гореть?
Начштаба вежливо улыбнулся.
– Нет, конечно. Во-первых, с собаками хоронят только офицеров в чине от капитана и выше. Во-вторых, после очищения собакой труп вспыхивает практически сразу, а без собаки – по-разному. Случается, неделю ждем.
– А если тело сгорит не до конца?
– Если вехден вел «грязную» жизнь, его огня не хватает на правильную кремацию. Такой человек позорит семью. Родственники обречены нанимать специальных трупожогов или самим хоронить своих мертвецов. Смерть – пожалуй, то немногое, что не подлежит реформированию. Есть области, куда лучше не соваться с коррекцией. Не всякую куклу можно заставить ходить колесом.
Упоминание куклы, а в особенности – коррекции, испортило Тумидусу настроение. Спустя час, узнав последние новости, он впал в настоящее бешенство. Мало того, что рядом с местом расположения будущей базы контингента помпилианских миротворцев трижды случались инциденты – какая-то сволочь лупила из космоса по дому местного спортивного деятеля, к счастью, скончавшегося до начала провокаций. В придачу к этой головной боли, оказывается, рядом с возводимой базой высадилась делегация спортсменов-тирянцев.
Гости желали отдать дань почтения.
– Списки проверили? – спросил легат.
– Естественно, – сонно моргая, буркнул начальник особой службы. – Чисто, не сомневайтесь…
– Я могу взглянуть?
– Ну, если у вас куча свободного времени…
Времени понадобилось немного. Дойдя до седьмого имени в списке, Гай Октавиан Тумидус вскочил, как ошпаренный. Со стороны могло показаться, что он сошел с ума.
– Машину! – заорал он. – Нет, не надо! Я лечу на моем «Вихре»!
Он торопился.
Седьмым в списке числился Лючано Борготта, корень всех зол в Галактике.

Тамир, либурна «Герсилия»  

– Спасибо.
– Не за что. Поверьте, это ненадолго.
– Это навсегда.
Юлия терпеть не могла, когда ей выкручивали руки. Но банкир сегодня выигрывал вчистую. Отказаться подписывать акт освобождения детей? Сослаться на священное право частной собственности? Купила с рук, ничего не знаю, требуйте освободить по суду… Это лишь отсрочка. Железный Лука все предусмотрел. Он спокойно, без торжества во взгляде, выложил на стол планшет и продемонстрировал три документа – с печатями и подписями, заверенными нотариусами Лиги.
Каждая печать грозила помпилианке в случае сопротивления кучей неприятностей. Каждая подпись сулила уйму проблем. Начни Юлия упрямиться, ей не дали бы взлететь с Тамира, пока внуки не вернулись бы к деду живыми и здоровыми. И что самое обидное, на законных основаниях.
Месяц торчать в гнусном сугробе из-за раненого самолюбия?
Благодарю покорно!
Мелкие капризы – вся радость, что ей осталась. Шармаль предложил вести переговоры у него на яхте, носившей зубодробительное название «Гмар Тикум». В ответ помпилианка фыркнула и позвала всех к себе на «Герсилию». Как ни странно, банкир согласился. Он ничего не боялся, этот пожилой гематр. Конечно, когда за тобой по пятам следует семейный голем…
Юлия была в курсе, что это такое: семейный голем.
Големов создавали лишь гематры с экстраординарным потенциалом. Один человек не мог завершить творение: требовалась семья, группа кровно связанных людей. Доноры исходного материала, они олицетворяли внутренние структуры психо-физиологии будущего голема – разные и в то же время сходные по ряду параметров. «Четыре стихии и четыре темперамента», – говорилось в научных трудах. Высший класс гомункулов, голем изначально нес в себе три базовые функции: слуга, спутник и защитник. Само слово «голем» на языке гематров означало «зародыш», «чурбан», из которого можно при необходимости «выточить» что угодно.
Псевдоплоть, способная мутировать с невероятной скоростью.
Псевдоразум, способный задавать характер мутаций.
В критической ситуации голем начинал стремительно развиваться, исходя из требований создавшегося положения. Слуга становился идеалом, спутник – квинтэссенцией поддержки; защитник – кошмаром агрессоров.
Отец рассказывал Юлии, как голем семьи Банцелей, спасая Банцеля-младшего во время погрома на Тиборе, шел через город, как штурмовой танк – увеличиваясь в размерах, наращивая био-броню и дополнительные конечности, оставляя позади трупы и развалины. Он умер от истощения ресурса на трапе хозяйской яхты. Но долг исполнил до конца: Банцель-младший улетел с Тибора живым и невредимым.
Объединись Антоний и его люди с альгвасилами поселка против Луки Шармаля – Юлия останется без охраны, а поселок лишится последних блюстителей порядка. Даже если удастся ликвидировать банкира, мститель не оставит убийц в покое.
Кстати, показания голема принимаются в суде.
– Я вас не задерживаю.
Нет, он не хамил, Шармаль-старший. Гематры не умеют хамить. Он слишком ценил время – пожалуй, единственная слабость финансиста. И не желал тратить драгоценные секунды на помпилианку, бывшую когда-то хозяйкой его внуков.
– В каком смысле?
– Простите. Я имел в виду, что мы оставляем «Герсилию». Благодарю вас, госпожа Руф. Вы были добры к Давиду и Джессике. Вы не заклеймили их. Я понимаю, вы это сделали не из соображений гуманности.
На секунду задумавшись, Железный Лука собрал черты лица в благожелательную гримасу. Так автоконструктор игрушек собирает модель всестихийника из набора деталей, плывущего по ленте конвейера.
– Но все равно, я вам признателен.
Юлии вдруг стало легко-легко. Хоть песни пой. Внезапное облегчение наступало всегда, когда она сбрасывала тяжесть выбора, груз размышлений – и шла по первому пути, какой подворачивался под ноги. Вниз головой с обрыва? – пусть, зато иду.
Лечу!
– Задержитесь на минутку, мар Шармаль. Считайте это знаком расположения ко мне.
Женщина прошлась по каюте. Одета в любимый черный комбинезон, она чудесно вписывалась в кремово-бежевый интерьер. «Клякса на тортике!» – шутила Юлия, когда бывала в хорошем настроении. Голем не следил за хозяйкой галеры, стоя у дверей и мурлыча себе под нос изящную мелодию. У Эдама не было нужды в таком сомнительном инструменте, как визуальная слежка.
– Внуки – ваши. Я ничего не могу с этим поделать. И не хочу. Я больше не нуждаюсь в Давиде и Джессике. Вы забираете отработанный материал. Воспользуйтесь им по своему усмотрению. В любом случае, я твердо знаю, что ваши внуки – помесь. Плод мезальянса энергетки и техноложца. И еще я знаю, что они – гематры. Проверено на практике. Дедушка может гордиться: у внучат чудесный потенциал.
Близнецы чинно сидели на краешке диванчика. Сложив руки на коленках, умытые, одетые в новое, они могли служить иллюстрацией к счастливому финалу каких-нибудь «Приключений маленьких бродяг». Во время оформления вольной и при дальнейшем разговоре они не проронили ни слова. Пай-мальчик и пай-девочка. Лапочки, зайчики. Все в прошлом – похищение, рабство, синяки и травмы, беды и злосчастья.
Богатенькие гематрики летят домой.
– Вам – дети, мне – отец. Профессор Штильнер ждет меня.
– Я знаю, – кивнул банкир. – На Террафиме.
– Уже нет. Не думаю, что вы решитесь на физическую ликвидацию профессора. Если раньше не решились, то сейчас и подавно. Но на всякий случай Антоний отослал Штильнера в безопасное место.
– Я знаю. На Квинтилис, в резиденцию вашего отца.
Удар был нанесен без промаха. Юлии с трудом удалось сохранить внешнее спокойствие. Планы и интриги – на этом поле трудно, практически невозможно тягаться с гематрами. Особенно если у гематра за спиной стоит финансовая империя: дивизии банков и батальоны инвестиционных компаний, развернув знамена.
– На Квинтилисе, мар Шармаль, вам его не достать.
– Я знаю. Я не намерен его доставать. Поздно.
– В каком смысле? – повторила Юлия.
Воображению живо представилась ужасная картина. Мертвый профессор на полу отцовского кабинета. Мертвый профессор на стуле в лаборатории. Мертвый профессор в холле гостиницы. Короче, куда ни глянь, везде мертвый профессор.
Поздно…
– Господин Штильнер опубликовал свой метод. Перед отлетом на Террафиму он выслал материалы в «Биофизику и биохимию клетки», научный журнал АНЛ. Главный редактор подумал и решил рискнуть. Параллельно Штильнер подал заявку на изобретение в бюро патентов.
– И никого не смутила его репутация?
– Смутила. Но Академия наук Лиги хочет сменить в журнале главного редактора. Нынешнему терять нечего, он пошел ва-банк. В случае подтверждения он останется в редакторском кресле пожизненно. Кстати, граф Мальцов дал интервью «SNN», где изложил свое видение ситуации с центром «Грядущее». Нет смысла сопротивляться. Я забираю внуков. Мне достаточно.
– Значит…
Юлия по-мужски протянула банкиру руку.
– Прощайте, мар Шармаль.
– Прощайте, госпожа Руф.
Банкир наклонился и коснулся холодными губами руки помпилианки.
– Давид, Джессика, – спел голем от дверей. – Вставайте, мы уходим.
Рыжие близнецы не пошевелились.
– Значит, мы теперь свободны? – спросил Давид.
– Да, – ответил дед.
– Совсем-совсем? – уточнила дотошная Джессика.
– Да, – подтверила Юлия.
– Тогда мы остаемся с госпожой Руф. Как свободные люди.
Впервые Юлия пожалела, что не родилась гематрийкой. Наверное, она потеряла лицо. То самое лицо, на котором отразилась целая гамма чувств. Пытаясь скрыть смятение, она отвернулась к зеркалу и сделала вид, что поправляет растрепавшиеся волосы.
– Вы летите со мной, – без выражения произнес Лука Шармаль. – Вы несовершеннолетние. Вы под моей опекой.
– Выходит, – хором ответили близнецы, – мы не совсем свободны? Ты обманул нас, дедушка.
Банкир промолчал.
– Мы остаемся с госпожой Руф, – голос девочки очень напоминал голос деда: сухой, взрослый и деловитый. – Иначе тебе придется прятать нас от всех до самого совершеннолетия. Мы слишком много знаем, и не будем молчать.
– Это шантаж?
Давид обнял сестру за плечи.
– Мы потребуем передачи нас под опеку отца, – без лишних пояснений чувствовалось: мальчик говорит о профессоре Штильнере, ранее упомянутом в разговоре. – Генетическая экспертиза подтвердит наше родство. Ты проиграешь суд, дедушка. Вероятность – 78%.
– 79%, – поправила Джессика.
– Вы ошиблись, – подвел итог Шармаль-старший. – Вы оба ошиблись. Вероятность – 80,6%. Когда подрастете, вы поймете, где допустили ошибку. Зачем вам надо быть рядом с госпожой Руф?
– Она станет искать Лючано Борготту. Мы хотим помочь.
Если кто-то и чувствовал себя здесь лишним, так это Юлия Руф. Ее мнения не спрашивали, ее позицией не интересовались. И самое нелепое – она знала, что не откажет детям. Провалиться «Герсилии» в черную дыру, если откажет!
Лука Шармаль смотрел на внуков. На ублюдков, как сказал однажды его сын Айзек. На детей, родившихся похожими на деда, как обещала его дочь Эмилия. Спор сына и дочери закончился вничью: дочь в могиле, сын в богадельне. Оба за скобками. Продолжать спор дальше? С теми участниками, кто еще в состоянии спорить?
Лицо банкира ничего не выражало. Выжженная земля, не лицо. Есть смешные формулы. Есть драматичные теоремы. Есть трагические аксиомы. Есть уравнения-фарсы.
Бывает убийственная математика.
– Эдам, – сказал банкир, – ты будешь сопровождать моих внуков.
– Да, хозяин, – спел голем.

Михр, окрестности дома Мансура Гургина  

– Азат! Посмотри на него!
Михрянец по имени Азат внимательней пригляделся к чужаку, представившемуся как Лючано Борготта. Глаза его расширились, он охнул и отпрыгнул назад. Пальцы Азата нервно сжались в кулаки. В крепкие, увесистые кулаки, обтянутые металлизированной тканью перчаток.
Во время физического конфликта прикосновение к чужой крови дозволено для Хозяев Огня. Но Азат с приятелями на всякий случай заранее надели перчатки. Убежденность в пользе реформизма странным образом уживалась в них с щепетильностью закоренелых ортодоксов.
– Модификант!
– А говорил: невропаст! Шпион!
Из-под коротких рукавов летней рубашки на предплечья чужака выползали змеи. Татуировка росла, бугрилась, словно экзо-мускулатура. В распахнутом вороте виднелась татуированная грудь. Минуту назад на коже не имелось ничего, кроме редких волос. Вот серпенты перебрались на шею, особо шустрая змейка захлестнула подбородок, лизнула жалом губы Лючано…
Не оставалось сомнений, что под одеждой творится то же самое.
– Бей!
Возбужденные, переполненные агрессией, михрянцы не слишком задумывались, зачем надо бить. «Шпион» ничего не пытался выведать, да и нечего было выведывать здесь, в глуши. К месту строительства базы помпилианских миротворцев он не направлялся. Осквернить память великого пахлаван-пира? – ничего подобного; напротив, обходил холм с монументом посолонь, словно знал традицию…
Увы, быть чужим в горячее время – достаточно, чтобы стать врагом, а там и жертвой.
Коротко размахнувшись, Азат ударил чужака в лицо: сбоку, стараясь попасть в челюсть. И взвыл от боли – кулак налетел на раскаленный камень. Опалило так, что и перчатка не спасла. Устойчивый к ожогам, вехден на сей раз был уверен: рука обуглилась до кости.
– Сын ползающего!
Змеи считались нечистыми животными, наряду с насекомыми. Касаться их запрещалось. Правда, этот запрет стоял в числе первых кандидатов на пересмотр и отмену. Тряся пострадавшей рукой, Азат вдруг подумал, что наказан поделом. Чужак, покрытый цветастыми рептилиями; вехден, по собственной воле ударивший в запретное – не символ ли кары за грех?
Как ни странно, это еще больше озлобило Азата.
– Бей!
Кто-то пнул чужака под коленку, сбив на землю. Остальные столпились вокруг, норовя приложиться ногой к подлому модификанту. То, что жертва не сопротивляется, даже не пытаясь скорчиться, закрыть голову, никого не удивило. Стае, рвущей добычу, не до удивления.
Избиваемый молчал. Он был уже весь покрыт татуировкой: веки, ногти, мельчайшие участки тела… Волосы, и те стали радужными нитями. Не проронив ни звука, он лежал ничком, раскинув руки, словно рухнул с огромной высоты.
Зато начали кричать бьющие.
Одному показалось, что ступня его угодила в расплавленную сталь. Другого пронзил мощнейший разряд тока. Третий вывихнул лодыжку, неудачно приложившись к пульсирующей резине. Азат, споткнувшись, в азарте не удержал равновесия и упал на шпиона. Неподвижное тело приклеилось к Азату, мешая вскочить или хотя бы откатиться в сторону. Михрянец заорал, дергаясь, и почувствовал, что теряет шелуху .
Вторичный эффект Вейса.
Галлюцинативный комплекс энергета.
Псевдореальность упала на Азата, облепила, в хищных объятиях унесла прочь от места драки. С ним такое случалось не раз, при работе с внутренним огнем. Но почему сейчас? без причины?! Все казалось обычным, и в то же время отвратительно искаженным.
Азат-2 находился в «пишгаме-ма», алтарной комнате. На алтаре стояла чаша с огнем. Сделанная из серебра с латунными вставками, чаша теперь выглядела ржавой. Рыжие хлопья падали с нее и кружились по комнате, увлекаемые сквозняком. На угли, дымившиеся в чаше, с прохудившегося потолка капала вода. Пол в «пишгаме-ма» был грязным, несмотря на то, что его каждое утро посыпали чистейшим песком.
Но самым ужасным оказалось не это.
В центре алтарной комнаты стояла узкая и длинная клетка, свитая из живых змей. Нечистое в чистом; плевок в глаза обычаям. В клетке бесновался монстр: тело, собранное из рыхлых комьев, конечности в виде лиан с пятипалыми ладошками. Гнилой картофель в сыром подвале безумия. Монстр рвался наружу, клетка не пускала. А пятеро михрянцев, не в силах остановиться, били ногами по кошмарному узилищу.
Их кусали змеи. Их жгли лианы, высунувшись между гибкими «прутьями». Горела одежда, вспыхивала обувь. От чада было трудно дышать. Брызги крови пятнали тела михрянцев. Как заведенные, вехдены дергались, продолжая сумасшедшее избиение, не понимая, кто кого казнит…
– Бежим!
Вопль сработал спусковым крючком, швырнув несчастных прочь.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
КУКОЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕР

I

Тьма без звезд.
Тьма – это хорошо. Спокойно. Рождаться и умирать лучше во мраке. Особенно если ты – не дитя, и не роженица, а скорлупа. Треск, мелкие осколки летят во все стороны, притворяясь звездами, которых нет…
Конец.
Я видел себя в «волшебном ящике». Себя-нынешнего, себя-здешнего. Жизнь сошлась в точку. Значит, пенетратор, дитя мое космическое, двинулся на волю. С вещами на выход. Прощай, бывший огрызок. Веселой тебе судьбы. Сломанная кукла, я остаюсь лежать на краю сцены. Помахал бы вослед рукой, да нити ослабли.
Ты плачешь, младенец?
Ты визжишь?
Запредельный визг пронизывает тьму насквозь. Ломит зубы, словно во рту вместо слюны – ледяная вода родника. Серебряная запятая возникает в темноте. Летит по параболе, садится, гаснет. Перестает визжать. Перед «что» всегда ставится запятая…
– Борготта! Очнитесь!
Что?!
– Борготта! Чтоб ты жил сто лет!
А слышится: «Чтоб ты сдох!» Это какая-то ошибка. Я уже сдох.
Можно ничего мне не желать.
– Борготта! Ты слышишь меня?
– Слышу.
– Сесть можешь?
– Могу.
Когда хозяин приказывает, раб подчиняется. Хозяин? Фигушки. У меня нет хозяина. Я – свободный человек. Свободный мертвый человек. Захочу и сяду. По своей воле.
– Дайте ему воды, господин советник. Вот фляга.

По лицу текла вода. Лючано сидел в траве, ошалело вертя головой. Тьма рассеялась без остатка. Ослепительная Даста летела в зенит, как шар в боулинге, пущенный умелой рукой. Из-за восточных холмов за шустрой супругой приглядывал ревнивец-Йездан, выбравшись наружу до середины и почесывая косматую грудь.
«Сколько времени ты здесь провалялся, малыш?»
«Не знаю, маэстро. Вряд ли долго…»
Напротив, мрачней тучи, расположился Гай Октавиан Тумидус. Точная копия офицера, символа имперской мощи во плоти, каким Лючано увидел его впервые, выйдя на связь с клиентом из отеля «Макумба». Орлиный нос, волевой подбородок, льдистые глазки. На левой скуле – косой шрам. Помпилианец был в форме: китель оливкового цвета, в петлицах – пучки молний.
Фуражку Тумидус держал на коленях.
– Борготта, вы немедленно подпишете мне отказ от претензий, – без предисловий сказал легат, снова переходя на «вы». – А потом умирайте, сколько угодно. Если хорошенько попросите, могу вас застрелить.
– Кто этот человек, господин советник? – спросили из-за спины Лючано.
Легат вздохнул.
– Это не человек. Это гвоздь в моей заднице. Извините за грубость, госпожа ат-диперан.
– Ат-диперан – это имя?
Если б Тарталья знал, зачем задал дурацкий вопрос, он был бы умнейшим существом в Галактике.
– Не ваше дело, – ответили из-за спины.
– Звание, – сказал Тумидус. – Дивизионный комиссар, член Военного совета армии.
Нет, все-таки легат сильно изменился.
– Я жив?
Второй вопрос по глубине мудрости соответствовал первому. Вместо комментариев к очевидному Тумидус достал из-под фуражки планшет и кинул его отставному покойнику. В планшете уже был предусмотрительно создан новый документ.
– Вот стилос. Пишите. И не вздумайте коверкать почерк! Знаю я вас…
– Что писать?
Ситуация граничила с безумием.
– Я, Лючано Борготта… приложите палец к идентификатору!.. ага, хорошо. Теперь дальше: находясь в здравом уме и трезвой памяти, будучи свободен в полном объеме, сознавая последствия своих действий…
– Не гоните!.. я не успеваю…
– …отказываюсь от всех персональных претензий к Гаю Октавиану Тумидусу, как то: физических, психических…
– …физических… Как вы меня нашли, Гай?
– В списках. Вы числились в составе спортивной делегации. Не отвлекайтесь! Моральных, материальных и прочих…
– …материальных… Я не про списки. Как вы нашли меня здесь, в степи?
– Летел гнать ваших спортсменов поганой метлой, – в голосе легата пробились прежние командные нотки. – Смотрю, на обзорнике – драка. Ну, раз бьют, значит, наверняка Борготту. Дал увеличение: так оно и есть. Пошел на снижение, а эти герои разбежались. В смысле, разлетелись. У них монолет был. Не гнаться ж мне за ними? Там, в начале, где ваша фамилия, добавьте в скобках: (также члены моей семьи, наследники и полномочные представители)… Добавили?
– Добавил.
– Поставьте число и распишитесь.
– Есть.
Лючано поднял взгляд на Тумидуса и оторопел. Перед ним сидел человек, достигший предела мечтаний. Лед глаз подтаял по краям. Квадратный подбородок слегка дрожал. Ноздри орлиного носа трепетали, словно легат страдал отсутствием обоняния – и вдруг унюхал, как пахнет степь.
– Этого не может быть, – сказал помпилианец. – Я не верю.
– И я не верю, – согласился Лючано.
Он не понимал, почему остался в живых. Клетка из змей, и пенетратор, рвущийся на свободу. Видения пришли к финишу родов, порвав ленточку «здесь и сейчас». Волшебный ящик рассыпался в прах. И тем не менее: малыш, ты сидишь на травке, дружок, флуктуация свернулась кольцом внутри тебя, неудачник, ты еще коптишь небо…
«Вживется – станет тобой. Вырастет – уйдет.» 
Пенетратор вырос, но не ушел.
«Я на планете не вхожу-выхожу. Не мой… моя… стихия? Вещество. Вяжет.» 
Птица Шам-Марг знала, что говорит. Выход из носителя на поверхности планеты грозил гибелью треклятому огрызку, развившемуся до полноценной флуктуации! Стопроцентной гибелью! Роженица умерла бы, но и ребенку не жить. Лючано представил, каких усилий стоило «младенчику» не родиться в отведенный срок, и содрогнулся. Беснуясь в клетке, монстр вовсе не пытался разрушить темницу. Он всеми силами защищал скорлупу родного яйца; спасал хрупкий кокон и от агрессоров, и от собственного рождения, воюя на два фронта.
Укреплял стены, прутья и решетки, как мог.
Надолго ли хватит?
«Вряд ли, – грустно сообщил маэстро Карл. – В следующий раз вы погибнете оба. Или, если к этому моменту ты сумеешь взлететь с планеты, выйдя хотя бы на орбиту Михра, погибнешь один ты. Невеселый выбор…»
– Вы закончили, господин советник?
– Да, госпожа ат-диперан.
– Тогда напомню вам, что у нас есть и другие задачи, кроме получения расписок от «гвоздей в заднице». В свою очередь прошу прощения за грубость.
Лючано повернул голову, охнув от боли в затекшей шее. Госпожа ат-диперан оказалась высокой, костлявой дамой, одетой во все красное. Цвет крови ей совершенно не шел. Плоская, как доска, она возвышалась над мужчинами, напоминая флагшток. Остроконечный колпак, перевитый черными лентами, усиливал сходство.
На поясе дивизионного комиссара, рядом с кобурой лучевика, болтались щипцы из темного металла. Похожие щипцы использовались в ресторанах для колки орехов и лобстеров. Толстые рукояти с одной стороны заканчивались петлями, с другой – боковинами «клешни», похожей на захватник пассатижей.
Что означает сей инструмент, оставалось загадкой. Знак различия? Атрибут должности? Оружие? Символ исконного гостеприимства вехденов?
– Вы правы, – согласился Тумидус. – Думаю, мой «Вихрь» лучше оставить здесь. До лагеря пешком – десять минут. Вам нравится памятник, госпожа ат-диперан? Мне – да.
Дама в красном молча направилась к лагерю «спортсменов».
Забрав планшет, легат последовал за ней.

II

В лагерь Тарталья вернулся последним.
После неудачных родов (нервно хихикая, он поискал лучшее сравнение и не нашел) организм разладился. Нет, ничего глобального. Голова ясная, да и тело подчинялось в полном объеме. Просто нарушилась координация движений. Он шагал, ступая с преувеличенной аккуратностью: так ходит пьяный, знающий, что хватил лишку. Иногда выяснял, что забирает вбок, хотя был уверен: идет прямо, и только прямо. Останавливался, пережидая накативший приступ эйфории – словно хлебнул «Трансхэппи» с повышенным содержанием антидепрессантов.
Рекламщики «Трансхэппи» гарантировали потребителю до полутора часов эйфорического кайфа, а тут – минута, и сгинуло.
Минута?
Во времени он тоже не был уверен до конца.
Сконцентрировавшись на плече, татуировка ожогами давала знать, когда следует обратить внимание на капризы собственной плоти. Эдакий сигнальный «маячок». Спасибо Папе Лусэро, облагодетельствовал случайного знакомца…
При воспоминании о карлике-антисе Лючано ослеп на долю секунды. И ни капельки не испугался. Лимит страха он исчерпал. Зрение вернулось, и слава богу. Пока живем – живем, а помрем – и не узнаем…
– Пепел вас занеси! Авантюристы!
– Традиции… спорт – посол мира…
– Молчать! Вон отсюда!
– Госпожа ат-диперан…
Зартак-пахлаван и его борцы мялись перед разгневанной комиссаршей, как проказники, обчистившие чужой сад, перед грозной мамашей. Усатый был раздет до пояса и чуть кособочился. Похоже, не выдержал, плюнул на возраст и полез в «очаг»: размять кости. Это добавляло сцене комичности: высоченная ат-диперан, с изумительной осанкой мачты – и мускулистый, извалянный в песке богатырь, тайком охающий при каждой попытке выпрямиться.
Скандал развивался на унилингве. Дама в красном желала дополнительно унизить спортсменов, делая помпилианца свидетелем подробностей. Стоя поодаль, Тумидус зевал с отменным равнодушием.
– Я сказала: молчать! Не сомневайтесь, я подам рапорт куда следует. Вам недолго осталось коптить небо в Комитете федерации…
– Не надо мне угрожать…
– Я не угрожаю. Я обещаю. И всегда исполняю свои обещания…
Комиссарша сорвала с пояса злополучные щипцы. Ожидалось, что она с размаху съездит инструментом по уху проштрафившегося Зартака. Но вместо этого, вполне естественного действия, буйная дама ухватила щипцами невидимый предмет – и начала ворочать добычу в воздухе перед опешившим пахлаваном. Зартак охнул, покачнулся, отступил на шаг назад…
И Лючано вспомнил, где видел похожие щипцы и похожую даму.

Ему исполнилось восемнадцать, когда «Filando» гастролировал на Южном Тимэне. Заказ поступил из вехденской общины, и маэстро Карл доверил исполнение «малышу». Ничего сложного: чуточку поработать с моторикой старухи, корректируя ряд элементарных движений. Вехден-заказчик так и сказал: элементарных.
Юного Лючано отвели в дом куклы, усадили в углу отдельной комнаты, прямо на полу, где поверх ковролина зачем-то насыпали чистый песок, и велели ждать. На лицо кукольнику набросили газовую вуаль: дескать, обычай. Ждал он недолго: через пять минут в комнату привели дряхлую старуху из числа Хозяек Огня.
Девушка – служанка или член семьи – помогла старухе закрыть рот черной повязкой, такой длинной, что ее пришлось наматывать в несколько слоев. Затем подала немощной женщине щипцы и разожгла огонь в большой чаше, стоявшей на алтаре, загрузив туда уйму мелко наколотых щепок розового цвета.
Старуха доковыляла до чаши и стала помешивать огонь щипцами.
Работенка и впрямь оказалась легче легкого. Лючано чуть не заснул, вполглаза следя за тем, чтобы карга могла заниматься любимым делом без помех. Она, скорее всего, и сама бы справилась, но более молодые родственники решили не рисковать, заказав услуги невропаста. Кому-то было очень важно, чтобы старуха перед смертью всласть наработалась щипцами.
Аромат розы плыл по комнате. Вскоре к нему добавилась терпкая горечь пряностей. Нотка свежих опилок от хвойного дерева. Нет, не опилок, а тончайшего среза, на котором застыли капельки смолы. Оттенок туи, словно зеленые веточки растерли между пальцами…
Не спать!
Работать!
Лючано выдержал до конца. Щепки прогорели, пламя угасло. Старуха присела на скамеечку, а девушка-помощница выгребла из чаши угольки с золой, сложила в коробочки и унесла с собой. Когда за кукольником явились, чтобы увести прочь, старуха наматывала черную ленту, ранее скрывавшую ее рот, спиралью на высокий колпак.
Заплатили вехдены щедро.
– Старая Дева, – сказал маэстро Карл в ответ на вопрос «малыша». – Уж не знаю, как их зовут на вехд-ар, а я говорю: Старая Дева. Девочек отбирают с детства, по совокупности признаков. Гормональные препараты, операции, специальная диета… У них не бывает месячных. Почти нет отходов жизнедеятельности. Они не спят с мужчинами, не беременеют и не рожают. Если Старая Дева порежет руку, крови очень мало, и рана быстро рубцуется. Короче, с жидкостями у них своеобразные отношения.
– А щипцы?
– Старым Девам разрешено ухаживать за алтарным огнем без спецодежды. Не считая ротовой повязки – эти ленты они носят с собой на головном уборе. Шипцы – их атрибут. Говорят, будто Старая Дева, помахивая щипцами перед другим вехденом, способна уменьшить или увеличить его потенциал. Смотря каким образом махать… Твоя кукла очень стара и скоро умрет. Семья позволила ей на пороге смерти не опозориться, выполнив заветный обряд с честью.
Когда Лючано вспомнил о розовых щепках в чаше, маэстро рассмеялся:
– Сандал, малыш. Тимэнский сандал. Дорогое удовольствие…
Директор «Filando» задумался и непонятно закончил:
– Сандал – полупаразит. Имея зеленые листья, он отрастил еще и корневые присоски. Под землей сандал тайком впивается в корни, а то и в ветви соседей, кормясь за чужой счет. Драгоценный вид часто скрывает душу убийцы. Случается, из-за тунеядства собственные листья сандала вырождаются, превращаясь в чешую на манер змеиной. Я утомил тебя? Иди гуляй…
Маэстро знал: в юности люди не склонны долго внимать аллегориям.

…вынырнув из воспоминаний, Тарталья с неприятным удивлением отметил: Зартаковы ребята успели сгинуть, дама в красном теперь песочит Фаруда, а он, Лючано, настолько погрузился в прошлое, что фрагмент действительности без остатка прошел мимо него.
«Несостоявшиеся роды крепко сказались на тебе, дружок, – вздохнул Добряк Гишер. – Второго приступа «схваток» не переживешь ни ты, ни пенетратор…»
– Вы собираете манатки и возвращаетесь на корабль!
– Извините, госпожа ат-диперан. Вы превышаете ваши полномочия. У нас виза на десять дней. И я не намерен…
– Считайте, что ваша виза уже аннулирована.
– Подтвердите аннуляцию документально. Тогда наша делегация оставит Михр. И опустите щипцы, я вас не боюсь. Если анализы подтвердят искусственное понижение моего потенциала…
– Что тогда? Вы вернетесь и застрелитесь у меня под окном?
– …я дам интервью прессе. И корпус михрянского дипераната выставят в качестве орды беззаконных упыриц. Это не принесет пользы молодой республике…
– Я сама решаю, что принесет пользу республике!..
Даму в красном прервал взрыв за холмом.

III

Планета встряхнулась мокрой собакой.
Тарталья не удержался на ногах: упал и торопливо прикрыл глаза ладонью. Над степью вставало солнце. Совсем близко – в километре, не больше. Йездан с Дастой уже заняли свои места на небосводе, и третья звезда, как ребенок, стремглав бегущий к родителям, спешила к ним присоединиться.
«Третий – лишний!» – пришло на ум название детской игры. Миг, и новоявленное светило, подслушав мысли кукольника, погасло от стыда. Лючано поднялся. Зрение шалило, перед глазами плясали огненные «зайчики».
– Четвертый удар из космоса! Вызываю дежурную опергруппу! Всем станциям слежения…
Комиссарша первой пришла в себя. Теперь она яростно орала в коммуникатор, с лихорадочностью переключая диапазоны – нащупать, найти, связаться хоть с кем-нибудь! Однако приборчик лишь мигал от растерянности, раз за разом выдавая ошибку. Как и раньше, явление антиса сопровождалось сильными помехами.
Фаруд щелкнул пальцами. Рядом с дамой в красном возникли братья Хушенги.
– Позвольте вам помочь…
Младший из братьев ободряюще улыбнулся, протягивая руку к коммуникатору – мол, дайте, я попробую. Старший же, плавно скользнув женщине за спину, заключил ее в смертельные объятия. Тарталья понял, что сейчас произойдет, за миг до того, как госпожа ат-диперан умерла. Именно так Заль свернул шею альгвасилу на Тамире. «Йети» и братья явно прошли одну и ту же школу. Резкое движение, хруст позвонков – и убийца аккуратно, с нежностью любовника, утомленного бурной ночью, опустил на землю обмякшее тело.
А вот с Тумидусом у тирцев вышла осечка.
Лючано хотел крикнуть легату: «Берегитесь, Гай!» Но опытный помпилианец начал действовать раньше, чем кукольник успел открыть рот. Бижану Трубачу, подобравшемуся сзади, легат с разворота въехал локтем в висок, и вехден рухнул, как подкошенный. Набегавший спереди Заль получил тяжелым армейским ботинком в пах; гитарист еще только начинал кряхтеть, задохнувшись от боли, а Тумидус уже выхватил из кобуры «Пульсар».
Тут у Лючано сказался приобретенный в боевых действиях опыт. С завидным проворством он вновь распластался на земле, стараясь вжаться в спасительную поверхность Михра.
Вовремя!
Оценив численное превосходство противника и понимая, что живые свидетели вехденам не нужны, легат зарядов не жалел. «Пульсар» в его руке разразился серией вспышек, методично пройдясь по лагерю огненным веером. Вспыхнул и развалился один из биотуалетов, расплескав вокруг содержимое. Задымились два сборных домика, прожженных насквозь. Старшему из Хушенгов, рванувшемуся на перехват, выстрел напрочь снес голову.
Еще двое людей Фаруда, опоздав укрыться от обстрела, остались лежать без движения.
«Так их, Гай! Жги!» – забывшись, шептал Лючано. Странное дело: сейчас он был всецело на стороне легата. Человек, отправивший его на скамью подсудимых? Сделавший рабом? Едва не превративший в робота ? А сколько раз в итоге они спасали друг другу жизнь?
Тишина упала плотным колпаком. Уцелевшие вехдены притаились, стараясь не шевелиться. Лишь ветер ерошил людям волосы, неся смрад паленого мяса и разлитого сорбента. Да легат, припав на одно колено, бдительно ощупывал взглядом поле боя, поворачиваясь из стороны в сторону с бесстрастностью автоматической лучевой турели.
– Борготта, вы целы?
Лючано показалось, что он ослышался.
– Спасибо, цел.
– Вы остаетесь или летите со мной?
Ответить кукольник не успел. Тумидус вдруг сделал резкий кувырок. На том месте, где он только что стоял, ослепительно полыхнуло, в небо полетели клочья дерна. Помпилианец лежа выстрелил в ответ, вскочил и, пригибаясь, бросился под прикрытие ангара. Отовсюду к нему бежали уцелевшие бойцы полковника Сагзи, стреляя на ходу. Они очень торопились, и оттого промахивались.
Легат скрылся за ангаром.
«Откуда у тирцев оружие?! Михрянская таможня все сверху донизу перетрясла – и корабль, и челнок, и багаж!»
«Зартаковы спортсменчики, дружок, – ухмыльнулся вдалеке Гишер. – Их-то точно никто не проверял. Неужели ты думаешь, что у службы расовой безопасности нет агентов на Михре?»
«Отличный спектакль!» – невпопад восхитился маэстро.
Покрытый пылью Фаруд, возникнув непонятно откуда, деловито отдавал приказы на вехд-ар. Повинуясь, вехдены принялись с крайней осторожностью обходить ангар, беря помпилианца в кольцо. Тирцев осталось восемь человек, не считая полковника. Семеро – с армейскими лучевиками. А восьмой – хмурый крепыш в куртке с оторванным рукавом – был вооружен четырехствольным излучателем «Циклон». Такие пушки предназначались для уничтожения бронетранспортеров и легких танков.
Шансов у Тумидуса не оставалось.
Лючано встал. «Не вмешивайся, малыш!» – попытался остановить его маэстро. Гишер промолчал. И правильно. Что терять куколке, из которой рвется на волю нетерпеливая бабочка?
– Глупо, Фаруд. Живой, он стоит гораздо дороже.
– Да? И почему же?
Сагзи обернулся к незваному советчику. Ствол оружия как бы невзначай уставился в живот Лючано.
– Заложник. Нам придется удирать с планеты. А в систему уже входит помпилианская эскадра миротворцев. Если дать им знать, что у вас на борту легат Тумидус, добрый приятель и креатура имперского наместника Руфа…
– Командир, не слушай его! Они сговорились! Этот ублюдок скорпиона и змеи убил моего брата!
Сагзи молча зыркнул на Хушенга-младшего – отныне единственного – и тот, поперхнувшись, умолк.
– Нам не нужны свидетели.
– А что он видел? Как вы убили эту бабу? Тоже мне секрет… Оглушите его, или вколите какую-нибудь дрянь…
На лице полковника отразилось сомнение. И тогда Лючано, шалея от собственной наглости, выложил последний козырь:
– Нейрам прибыл. Сейчас начнется моя работа. Ты хочешь, чтобы я сделал все в лучшем виде?
Фаруд вскинул на кукольника изумленный взгляд, словно увидев впервые.
– Ты подписал контракт.
– Да. Но работу можно исполнить по-разному.
– За каким дэвом тебе сдался этот помпилианец?! Ты же был его рабом…
– Он мне жизнь спас.
Еще секунду Сагзи колебался.
– Хорошо. Возьмем живьем.
Он окликнул Бижана – тот уже пришел в себя, укрывшись за кухонным комбайном шагах в тридцати. Когда трубач обернулся, полковник извлек из кармана и бросил ему серебристый шарик с зеленой полоской.
– Газовая граната. Отключает на пару часов.
Бижан все понял без лишних слов и, зажав гранату в кулаке, зигзагами, то и дело припадая к земле, побежал к ангару. Подобравшись на расстояние броска, трубач легко взмахнул рукой и залег.
За ангаром тихо и безобидно хлопнуло. Над строением поднялось облачко сизого дыма и растаяло в воздухе. Бижан начал подниматься, когда из-за ангара, шатаясь, как пьяный, вывалился Гай. Безумно озираясь, он пытался поднять «Пульсар», ставший вдруг непомерно тяжелым.
– Не стрелять! – заорал Фаруд.
Кричал он на вехд-ар, но Лючано понял без перевода.
Тумидус выронил оружие и повалился на землю. Он попробовал ползти, но руки и ноги отказались слушаться. Легат жалко копошился на месте, будто жук, полураздавленный тяжелым сапогом.
Вскоре он затих.
– Долго же его брало… – с беспокойством пробормотал Фаруд. – Ладно, дело сделано. Шевелитесь! – набросился полковник на подчиненных. – Бижан, Заль – пленного в вездеход! Сами – туда же! Остальные выводят «летяги». Бегом! Борготта, за мной! Все на «точку»! Время поджимает.
На бегу Сагзи извлек коммуникатор-«дальнобойник»: связаться с кораблем, чтоб выслали челнок. Пора было готовить эвакуацию с планеты.

IV

Пока из ангара выводили вездеход и грузили в него бесчувственного легата, пока бойцы разбирали «летяги» – низковысотные гравислайдеры – Фаруд постепенно закипал. Под конец он едва ли не шипел, как раскаленная сковорода, на которую брызнули маслом. Замечательный «дальнобойник», изготовленный по спецзаказу, с патологическим упрямством отказывался давать связь.
«Антические» помехи плевать хотели на чудеса секретных технологий: они глушили всё подряд. Операция развивалась в нарушение заранее составленных планов. Лючано не сомневался: очередные сюрпризы не заставят себя ждать.
– Ладно, успеется, – в конце концов буркнул Фаруд, пряча коммуникатор. – Уверен, наши засекли вспышку с орбиты. Прорвемся!
Он криво усмехнулся и хлопнул кукольника по плечу.
– Поехали!
– На этом ?!
С нескрываемым ужасом Лючано уставился на «летягу»-полуторку, рассчитанную на одного смертника с грузом взрывчатки – или на двух не слишком упитанных психов. Гравислайдер представлял собой доску из пластика на антиграв-подвеске, около трех метров в длину. Впереди торчала штанга с простейшим, но чрезвычайно чувствительным рулевым управлением. Никаких компенсаторов инерции, систем безопасности, силовых захватов, поручней, фиксаторов, амортизаторов…
Скорость при этом «летяга» развивала – мама не горюй! Аппарат не без оснований называли «летальным». Гоняли на нем, в основном, завзятые экстремалы.
– Залезай! Домчу с ветерком!
Лючано вспомнил аналогичное обещание прохвоста Г'Ханги, извозчика с Китты, и, обреченно вздохнув, полез на доску.
«Взгляни на это с другой стороны, дружок. Думал ли ты когда-нибудь, что твоим личным водителем станет полковник службы расовой безопасности вехденов?»
«Даже не мечтал! И сейчас не мечтаю.»
Он крепко обхватил Фаруда за талию. В следующий миг степь рванулась навстречу. Ветер упругой боксерской перчаткой ударил в лицо. Очки-полиморфы пришлись очень кстати. Оправа мягко изогнулась, прилипнув к физиономии, дабы защитить глаза. Окружающее размазалось, как на полотнах художников-сюрдинамиков. Судорожно пытаясь глотнуть воздуха, затвердевшего, словно клей, забытый в ведре нерадивым подмастерьем, Тарталья невпопад подумал, что среди сюрдинамиков должна быть куча наркоманов, подсевших на ингибиторы сознания вроде «хампера» или «гальмона»…
В ушах, силясь вырвать их с корнем, выл одичалый ветер. Впереди, справа и слева мчались другие «летяги», спеша к точке высадки антиса. Вездеход безнадежно отстал.
Гравислайдер нырнул вниз, вписываясь в рельеф местности. Сердце забилось где-то в горле, норовя выпрыгнуть через рот. Рывок вверх, «летягу» повело – и Лючано на собственной шкуре ощутил, что значит: «душа ушла в пятки». Какое там «душа» – казалось, в пятки сполз он весь! Выше щиколоток осталась лишь пустая оболочка, отчаянно цепляясь за Фаруда.
«Опрокинемся, от нас и мокрого места…»
…ф-фух, выровнялись! Пронесло.
Впереди открылась воронка, выжженная антическими «визитами». Гравислайдер плавно замедлил ход, разворачиваясь к цели боком, и остановился.
– Что ты в меня вцепился, приятель? От большой любви?
Отпустить шутника-полковника удалось с трудом: пальцы категорически не желали разжиматься. Так костенеют на жертве челюсти бульдога. С «летяги», зависшей в полуметре от земли, Лючано спускался с осторожностью альпиниста, покидающего коварный семитысячник. Тряслись колени. В заднице образовался муравейник; проклятые мурашки стаями мотались вдоль хребта, за добычей и обратно. На груди таял ледяной компресс. Струйки, щекоча кожу, текли вниз. Рубашка мокрая, хоть выкручивай…
Лишь ощутив под ногами твердую почву, он окончательно пришел в чувство.
От обугленной язвы на теле планеты исходил жар. Стоять рядом было трудно. В центре воронки, утопленном вглубь метров на двадцать, земля рдела зловещим кармином под слоем пепла. Угли гаснущего костра: хоть ставь шампуры с мясом. Выше спекшаяся, стеклистая корка явственно потрескивала, медля остыть. По ней текли невесомые струйки пепла, шурша траурной поземкой.
«Похоже на земляную печь, – буркнул Добряк Гишер. – Как у нас на Кемчуге. Ты должен помнить, дружок: яма с камнями на дне. Раз в месяц я пек молочного поросенка, завернув в банановые листья. Ты очень хвалил…»
В ноздри шибанул запах печеной свинины. Иллюзия, но Лючано одолела тошнота. Не хватало воображения представить, что здесь когда-то жили люди. Ели, спали, боролись; беседовали, стоя в душевой. Дом пахлаван-пира канул в небытие: ни руин, ни обломков – ничего. Стены воронки представляли собой однородную массу, похожую на грязную слюду. Накатил страх. Померещилось: на дне притаилось чудище, сотканное из языков огня, жуткий муравьиный лев.
Тарталья попятился от края. Но людоед не обратил внимания на испуг жалкого кукольника. В воронке уже присутствовала более вкусная добыча, доброй волей скользнув в раскаленную пасть. Внутри, поднимая босыми ступнями облачка пепла, бродил кругами молочный поросенок, овощ, безмозглый Пульчинелло – антис Нейрам Саманган. Потерянный. Закопченный. Одинокий. Не глядя на зрителей, столпившихся вверху.
Сегодня он вновь попытался проломить барьер; вернуться в себя-прежнего. И вновь – не смог. Пространство без сопротивления уступало антису, но время не давалось.
– Действуйте, Борготта. Вы знаете, что от вас требуется.
Фаруд вдруг перешел на «вы»: наверно, от волнения.
– Вот вам инвентарь, – на антиса полковник старался не смотреть. Минута слабости, когда Фаруд рыдал, глядя на воскресшего Нейрама, давно прошла. Сейчас полковник был на задании. – Он наверняка проголодался. Позовите его, пообещайте накормить…
Сагзи избегал называть антиса по имени.
– И принимайтесь за дело. У нас мало времени.
В руки Лючано сунули жестяную миску. Там лежали две до чертиков знакомые банки с «замазкой» и алюминиевая ложка. Где и добыть успели? Он тупо уставился на «инвентарь» – и почувствовал себя беременной женщиной.
Ребенок дрыгнул ножкой.
Что-то шевельнулось внутри… тела? сознания? – пробуждаясь ото сна.
«Я не делю себя на тело и сознание», – сказал Нейрам Саманган на этом самом месте три года назад, за миг до превращения в робота . Птица Шам-Марг тоже не разделяла себя надвое. «Я не делю…» – Лючано Борготта один раз слышал, один раз видел, и наконец ощутил на собственной шкуре: что значит слияние плоти и рассудка.
Пенетратор пошел на контакт, как равный с равным.

В начале их противоестественного союза вагу держал Тарталья. Человек управлял нитями «волшебного ящика», побуждая растущую флуктуацию пронизывать время и пространство, из края в край бороздить Ойкумену, глядя на мир глазами персонажей вселенской пьесы. Но вскоре, окрепнув, пенетратор наловчился перехватывать контроль над сгустком одушевленной материи, скармливая кукле «видения» по собственному выбору. Лишь когда он выпускал управляющую вагу из листьев-ладошек, человек обретал самостоятельность.
Или – или.
В каждый конкретный момент главным являлся кто-то один.
Неправильное, ущербное разделение, противное самой сути волновых существ. Если раньше флуктуация была слугой, подсовывавшим хозяину информацию, или господином, ведущим чужое тело к загадочной цели, то сейчас бывший «огрызок» предлагал сотрудничество.
Не разграничивая материю и энергию, корпускулу и луч; «я» и «ты».
Чуткие пальцы кукловода тронули нити Тартальи, внося легкие коррективы. В то же время флуктуация, как собака – брюхо для ласки, настойчиво подставляла свою невообразимую вагу под ладони второго кукловода – Лючано Борготты. Оба – артист и марионетка, ведущий и ведомый, кукольных дел мастера…
Нечаянные симбионты успели побывать и в той, и в другой ипостаси. Невропасты, неудачники, жертвы обстоятельств, они хотели одного: выжить, не убивая друг друга!
«Ты согласен?..»
«Да…»
Трижды.
Желает ли дитя зла матери в момент рождения? Мечтает ли мать, умирая при родах, увлечь за собой, в смертную пропасть, хнычущего младенца? Человек дал приют чужеродной форме жизни, материя – флуктуации континуума. Послы двух держав обменялись верительными грамотами. Частица космоса, толика человеческого. Теперь, на пороге рождения и гибели, пенетратор желал чуда.
Увы, с их «удачей» рассчитывать на чудо не приходилось.
Флуктуации не дано родиться на планете: давящая масса вещества уничтожит космического странника. Но и оттягивать момент выхода из тела пенетратор больше не мог. Он и так держался до последнего. Перехватывая контроль, подчиняясь «медикам» в космопорте, подписывая контракт с сатрапом Пиром, «огрызок» вел человека к намеченной заранее кульминации спектакля. В конкретную точку времени и пространства.
«Бабочка», пожалуй, сумела бы выпорхнуть из «куколки», когда они находились в открытом космосе, на корабле. Родиться и выжить, пожертвовав человеком. «Наша кровь, – сказал однажды Шармаль-младший, ныне – гематр-аутист, глядя на играющих племянников. – Да. Наверное, я бы тоже отказался от простого решения.»
Вот и пенетратор отказался.
Почему? Ведь Лючано перестанет существовать в любом случае. Зачем флуктуация стремилась на Михр? Чтобы обменяться прощальными улыбками на краю воронки и погибнуть вместе?
«Что ты знаешь, чего не знаю я?»

V

– Командир, он тянет время! Ждет, когда за нами явятся…
– Заткнись.
– Командир, я точно говорю…
– Посмотри на его татуировку. Он уже начал работать. Не мешай.
В голосе Фаруда мелькнула тень неуверенности. Вехден не мог залезть в голову Лючано, дабы выяснить: хитрит невропаст, или честно выполняет контракт. Он видел: кукольник стоит столбом, держа в руках «инвентарь»; антис по-прежнему наворачивает круги…
Все.
Быть пассивным зрителем – вот что нервировало полковника.
– Смотрите!
Антис в воронке остановился. Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть лицо Нейрама Самангана. К счастью, умные очки отозвались на сокращение мимических мышц и дали увеличение, рывком приблизив фигуру, покрытую копотью и сажей. Овощ Пульчинелло смотрел на кормильца: пристально, не отрываясь, будто оценивая. Взгляд антиса балансировал на грани осмысленности.
Зверь почуял чужака.
Пенетратор, готовый вырваться наружу, пробудил глубинные инстинкты, которые не сумела вытравить никакая «роботизация».
Задрав голову и пытаясь удержать Тарталью в поле зрения, Нейрам вдруг сорвался с места и побежал. Вначале всем показалось, что он пошел на очередной круг. Но нет! Круг явственно превращался в восходящую спираль. Наращивая скорость, безумец несся по гладким стенкам воронки, мало-помалу поднимаясь к ее краю.
Тело антиса натянулось струной: перпендикуляр к оплавленной поверхности. Так в цирке кружат мотоциклисты, мчась по стенам вертикального цилиндра.
«Между прочим, дружок, он бежит к тебе. Что будем делать?»
Ответить внутреннему экзекутору Лючано не успел.
– Гр-р-ра-а-ак-х-х!
За спинами собравшихся полыхнула молния. Воронка озарилась зыбким, дрожащим отсветом, еще больше напомнив земляную печь. Казалось, второй антис-безумец решил осчастливить Михр своим визитом. Оглушительный удар грома обрушился на людей, заставив втянуть затылки в плечи. Тирцы обернулись, выискивая цель оружейными стволами. Руки бывалых вояк тряслись: столь внезапно их вырвали из напряженного созерцания.
Но цель уже была поражена.
В километре, на вершине знакомого холма, догорал, осыпаясь звездным фейерверком, памятник Мансуру Гургину. Вернее, то, что от памятника осталось после попадания из «Циклона».
Гнилым зубом, сломавшимся при попытке разгрызть мозговую кость, торчал раскуроченный постамент. В глубине искрили нервы: разорванные, кипящие болью. Холм содрогался: уже не от удара, но от памяти о пережитом кошмаре. Обломки статуи падали на брошенный «спортсменами» лагерь. В небе смешно вращалась оторванная, согнутая в локте рука, словно делая неприличный жест: вот вам, небеса!
Старый борец не удержал захвата: соперник взорвался.
– Будьте вы прокляты!
Неизвестно, кого именно проклинал Бижан Трубач. Друзей? Врагов? Судьбу, толкнувшую его на святотатство? Собственный выбор? Кашляя, он зашелся нервным хохотом: музыкант, ополоумевший после виртуозной коды, в ожидании бурных оваций. У ног его, ткнувшись лицом в траву, валялся оглушенный крепыш, предыдущий владелец «Циклона». Смеясь, как буйный клиент психлечебницы, изрыгая безадресные проклятия, Бижан щелкнул переключателем дальности стрельбы – и вскинул дымящийся излучатель, наводя бронебойную пушку на новую цель…
На Лючано Борготту?
На Нейрама Самангана?
Это не имело существенного значения. Замысел перебежчика лег перед всеми, как на ладони. Лидер-антис вехденов, безумный или здравомыслящий, живой или воскресший из мертвых, не должен угодить в руки службы расовой безопасности. Сын не вернется к отцу. Источник успокаивающего излучения уничтожен. Осталось ликвидировать ходячий «нейротранквилизатор», нанятый сатрапом, и выстрелить в антиса. Чтобы, опережая поток убийственных частиц, Нейрам ушел в волну, испепелив все вокруг.
Разумеется, при экстренном «старте» антиса гибель ждала и самого Бижана. Ну и что? Трубач не возражал платить по счетам. У моей девочки дурной характер, у меня ничуть не лучше…
Опытный службезовец, он запамятовал, что ему также противостоят не продавцы воздушных шариков. Выстрелить во второй раз трубачу не дали. На предателя навалились сразу трое, включая Фаруда, вырвали «Циклон», сбили с ног. Рыча диким зверем, Бижан сопротивлялся, щедро раздавая пинки и зуботычины, но силы были неравны. Вскоре бунтаря распластали, как кролика на разделочном столе, прижав к земле руки и ноги.
– Ангра храфстра!.. скати-ре насу!.. в-витуша др-рудж…
Ему осталось лишь выкрикивать грязные ругательства, что Бижан и делал.
Гитарист Заль с опозданием потянулся за лучевиком. Трубач не посвящал друга в тайные замыслы, желая уберечь от участи барабанщика Гива или смертного приговора трибунала. Но сейчас жест гитариста свидетельствовал против него. На «йети» мигом уставились стволы, готовые разить без пощады, и Хушенг-младший с гаденькой ухмылкой отобрал у Заля оружие.
– На суде скажешь, – хмыкнул он, – что хотел убить предателя. Нервы, мол, не выдержали. Думаю, зачтут как смягчающее. А пока стой смирно…
Сжав кулаки до белого хруста, Заль остался на месте.
– Заканчивайте, Борготта! – хрипя от злобы, крикнул Фаруд. – Пора уносить ноги!
– Еще немного. Пусть он выберется из воронки.
Лючано сам себе удивился: голос не дрогнул, прозвучав спокойно и ровно. «Смертнику бояться нечего. Все мы умрем, рано или поздно. Не так уж важно – когда. Важно – как . Прощай, Бижан. Спасибо за попытку. Я – плохой стрелок; я попробую иначе. Нейрам Саманган, голубоглазый Пульчинелло, ты согласен на мою помощь?»
Он потянулся вперед, нащупывая знакомые пучки.
Волнующее предвкушение окатило кукольника с головы до пят, как летний дождь – мальчишку, бегущего по улице за прытким обручем. Часть яркого чувства он готов был по справедливости разделить с флуктуацией. Пенетратор словно подталкивал человека:
«Давай, смелее! Зря, что ли, я вел тебя к этой яме?»
Да, «огрызок», ты прав. Уж лучше так, напоследок подарив свободу бедняге-Нейраму, великану, павшему жертвой заговора лилипутов, чем сгореть впустую, рассыпавшись бессильными искрами, подобно офицеру-артиллеристу на «Горлице». Я уже делал это однажды: на изуродованном корабле, в окружении стаи фагов. Звездный час, прерванный обстоятельствами. Мелочь, пустяк! – мне не хотелось гореть.
Мне и сейчас не хочется.
Синьоры и синьориты, начинаем сегодняшний бенефис.
Все сборы в пользу артиста…

Их снова было трое.
Лючано-1, застыв на полпути от «я» к «ты», с уверенностью профессионала взялся за пучок «антических» нитей. Натянутые, вибрирующие от напряжения, уходя в глубины естества куклы, нити не просто мерцали, как прежде. Они светились ярче фар надвигающегося экспресса. Они больно обжигали при касании. Жужжали, подобно оголенным проводам под напряжением. Струны адской виолончели грозили уничтожить смычок.
Ничего, потерпим.
Что скажешь, Пульчинелло, если я чуть-чуть поглажу тебя «против шерсти»?
Лючано-2 стоял на вершине исполинской Башни Молчания. Разорвав дымящийся покров облаков, похожих на груду палой листвы, куда лентяй-дворник бросил зажженную спичку, башня возносилась на неимоверную высоту. Клочья сизого дыма униженно припадали к подножью колосса. Статуя антиса лежала в груде обугленных досок, содранных с носилок еще во время катастрофы на «Нейраме». Положение статуи изменилось: казалось, антис хотел сесть, но не сумел.
Хорошо, что топливо сохранилось.
Будет проще.
Лючано-3 воздвигся на краю воронки, словно тенор-премьер – на краю оркестровой ямы, и смотрел, как накручивает спираль Нейрам Саманган. Антис запыхался, мощная грудь тяжело вздымалась. Ни разу не оступавшийся в прошлой жизни, Нейрам то и дело оскальзывался, но скорости не сбавлял. Напротив, складывалось впечатление, что он начинает финишный спурт – корабль, берущий разгон для РПТ-маневра.
До края ему оставалось всего ничего.
Девять кругов бега.

КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ

(здесь и сейчас) 

Искренность не является художественным достоинством. 
Когда творец кричит на каждом перекрестке, что вложил в творение всю свою душу – он смешон. Когда умоляет пожалеть его, обессиленного, выплеснувшего в равнодушные лица всю кровь из вен – смешон вдвойне. Кому нужна его душа? Кому нужен он без души, оставленной в творении? 
Важно другое: появилась ли у творения собственная душа? Единственная и неповторимая? Шлепните ребенка по заднице, пусть закричит, пусть жизнь проживет – тогда и посмотрим… 
Искренность – твой залог перед Богом. 
Но выкупать залог придется на другие средства. 

Галлюцинативный комплекс: Башня Молчания  

На ощупь мрамор статуи оказался теплым. Гораздо теплее, чем в прошлый раз. Но этого было недостаточно. Огонь! Нужен огонь. Лишь жгучая угроза внешнего пламени способна взломать броню мертвого сна антиса, побуждая уйти в волну.
Концентрическая разметка никуда не исчезла.
В круге втором шестеро людей-костров удерживали двоих. Повалив, вывернув руки, ткнув лицом в гладкий камень плит. Сила против силы. Нет, от этих огня и в пожаре не допросишься. Двое не смогут, шестеро не дадут. Хозяева Огня боролись с беззвучным ожесточением. Лишь воздух сухо потрескивал над ними, да время от времени рождался в тишине хриплый вскрик трубы или диссонансный аккорд гитары, чтобы угаснуть в вате молчания.
Еще один человек-костер без чувств валялся неподалеку, едва тлея.
На краю внешнего круга, готова в любой момент рухнуть вниз, в гущу зубастых птиц, паривших у вершины башни, застыла колесница. Древняя, двухколесная, по бортам окованная листами тусклой бронзы. Лошадь кто-то выпряг и отпустил, а может, бросил на поживу крылатой стае.
Здесь, выше облаков, повозка выглядела жалко.
На месте колесничего, прикован к поручням блестящими цепями, обмяк легионер в доспехе. Легкий шлем с алым гребнем сполз воину на нос, до половины закрыв лицо. Когда легионер шевелился, цепи глухо звякали.
Будто смеялись…

На полпути от «я» к «ты»  

Ворс на пышущих жаром нитях вздыбился. От его уколов пальцы кукольника испятнала кровь. «Басы» сделались заметно толще. Они превратились в разлохмаченные стальные тросы, по которым бежал высоковольтный ток. Вибрация тросов, словно рокот далеких барабанов, задавала безумный ритм, вынуждая сердце бешено колотиться в груди.
«Давай, Пульчинелло! Просыпайся!»
Можно снять куклу с крючка. Достать из сундука. Вынуть из дорожной сумки. И пойти с ней на сцену: играть. Но уговорить марионетку вспыхнуть? По доброй воле? Невропаст действовал, подчиняясь не законам ремесла, а случайному наитию.
«Вставай!»
Ворс – шерсть на загривке рассерженного кота. Струны – визжащие нервы. Пучки – жгуты мышц, звенящие от чудовищного усилия. Кукла – антис. Кукольник – ловец. На аркане он вытягивает из берлоги зверя, первобытного хищника – оказавшись снаружи, выйдя из спячки, зверь сожрет и ловца, и всех, до кого дотянется когтистой лапой.
Это вы, маэстро? Нет, спасибо, я сам. Лучше возьмите пучок моторика. Пульчинелло еще бежит, но ноги начинают ему отказывать. Надо поддержать. Ага, вижу: шаг выровнялся, дыхание начало восстанавливаться. Хорошо, маэстро. Вы, как обычно, вне конкуренции.
Осталось семь кругов…

Михр, на краю воронки  

Голова раскалывалась, словно курсант Сулла, чемпион школы по рукопашному бою, остервенело молотил по ней кулаками. Нет, хуже: проклятый Сулла бесновался внутри  головы Гая Октавиана Тумидуса, и вышибить его оттуда было никак невозможно.
Разве что расколоть череп снаружи.
«Отставить, курсант Тумидус! – громыхнул в ушах командирский рык обер-центуриона Пакувия. – Выполнять поставленную задачу!»
Задача? Кажется, он должен противостоять… Кому? Чему?! От попытки сосредоточиться в мозгу взорвалась ручная граната. Рядом с этой вспышкой все предыдущие издевательства Суллы выглядели невинными шалостями. К счастью, в последний момент Тумидус успел поймать за хвост ключевое слово: «граната» – и вцепился в добычу мертвой хваткой.
Ну конечно, никакой это не курсант Сулла. Это газовая граната. С «Ландышем-4»; может быть, с форсированным «Синкопом». Обычного человека, независимо от расы, отключает без вариантов на пару часов.
А как насчет будущего офицера ВКС Помпилии?
Десять дней назад выпускникам предложили пройти курс метаболической модификации – для повышения сопротивляемости к боевым ОВ, сомниферам и нейроколлапсаторам. Предложили, а не приказали. Редкий случай; высокая честь. Разумеется, Гай вызвался добровольцем.
И вот теперь – проверка.
Метамод действует на людей по-разному. Кто-то обретает полную невосприимчивость к психотропам, кто-то – частичную; один остается жив после летальной дозы «Перитана», другой… Должно быть, он все-таки отключился. Но сейчас, пусть с запозданием, организм запустил экстрим-режим, и доброволец Тумидус начал приходить в себя.
«Хватит разлеживаться, курсант! – рявкнул издалека обер-центурион Пакувий. – Ты – боевой гард-легат, или девица-истеричка, которая от любого чиха падает в обморок? Подъём!»
Так он курсант или легат? Ну конечно, легат! Военный советник на Михре. Список тирской делегации, сукин сын Борготта, перестрелка, газовая граната… Веки словно придавили «таблетками» тилонских рудовозов. Из горла рвалось непроизвольное рычание. В мышечные волокна залили свинец.
С третьей попытки Тумидус открыл глаза и сел.
Тридцать лет назад он очнулся через девять минут сорок шесть секунд. Не худший, но и не лучший результат. Сколько прошло времени сейчас? Где он? Тесный бокс, под потолком – узкое окошко, похожее на застекленную щель. Багажный отсек вездехода класса «Дромадер». Руки-ноги связаны кафлоновыми шнурами; руки – за спиной. Ну, это поправимо.
«Хорошо, что у вехденов не нашлось силовых наручников…»
Сгруппировавшись, легат перекатился на спину и отработанным движением завел связанные руки под ягодицы. Секунду передохнув, подтянул колени к животу, изогнулся, хрустнув позвонками, продел ступни между предплечьями… Есть! Освобождение пленников – дело рук самих пленников.
Теперь – путы.
Предусмотрительные боевики не оставили в багажном отсеке ничего. Также они тщательно очистили карманы легата от содержимого. Одно забыли: рот заклеить. Развязывать мудреные узлы зубами Тумидусу было не впервой. Мало кто знает, что кафлон, смоченный слюной, начинает скользить… Разминать конечности после освобождения не пришлось – значит, лежал без сознания недолго.
Легат выглянул в окошко. Метрах в двадцати, на краю дымящейся воронки, спиной к вездеходу, застыл старый знакомый – Лючано Борготта. Чем мерзавец был занят, оставалось загадкой. Мысленно пожелав Борготте упасть в воронку и сломать шею, Тумидус перевел взгляд на вехденов, сгрудившихся рядом.
В стане боевиков царил разлад. Кого-то без церемоний придавили к земле. Двое «спортсменов» держали на мушке лохматого громилу, которого Гай, помнится, едва не сделал кастратом. Ближе к вездеходу ничком валялся бесчувственный крепыш, забытый всеми.
«Отчего бы вам не поубивать друг друга?»
Тумидус попробовал открыть наружную дверь отсека. Дверь не поддалась. Пассажирский салон отделяла от багажника сплошная перегородка. У «Дромадеров» она крепкая, без инструмента не сломать. Что ж, раз багажник нельзя открыть изнутри – значит, придется отпереть его снаружи.
Чужими руками.
Руками раба.
Двадцать метров – пустяк для его клейма. Главное условие соблюдено: все кандидаты в рабство находятся в поле зрения помпилианца. Но для захвата вехдена потребуется время. Даже клеймение варвара не мгновенно, а подавить энергета куда труднее. Со временем туго, надо спешить. Борготта? Нет, только не он!
Кто?
Лежащий ближе прочих крепыш не шевелился. Если он жив… Тумидус расширил зону действия клейма и ощутил слабую пульсацию. Жив! Подарок судьбы. И плевать, что после клеймения в бессознательном состоянии боевик больше никогда не придет в себя, превратясь в витаморта ! Легат с удовольствием передушил бы вехденов голыми руками.
«Приступай!» – скомандовал издалека обер-центурион Пакувий.
Тело сделалось звонким и тяжелым, словно отлитым из металла. В голове прояснилось. На ходу расслаиваясь, сбрасывая шелуху , Гай окружил вехдена, избранного для рабства. Постановка клейма заняла меньше двух минут – объект не оказывал сопротивления. Закончив процесс, легат сосредоточился, намотал невидимую цепь на руку и потянул.
Медленно, ползком, витаморт двинулся к вездеходу.

Галлюцинативный комплекс: Башня Молчания  

Никогда не надо жаловаться на трудности. Придет время, и расставит все на свои места. Если вчера что-то казалось подвигом, вчерашний подвиг – жалкий лепет на фоне злобы дня нынешнего.
Вопрос века: как разогреть статую антиса?
Ответившему – приз в виде быстрой смерти.
Часть дров, окружавших мраморного исполина, выгорела еще на «Нейраме», при первой попытке активации. Остальные доски местами обуглились, местами промокли и не до конца высохли после спасительного дождя. Лючано ясно понимал, что все это – галлюцинации. Бред ополоумевшего рассудка. Дрова, статуя, башня; страх вспыхнуть и сгореть, дождь… Что ж, профессионал работает с тем, что есть.
С бредом? – значит, так.
От сцепившихся людей-костров во внутренний круг летели искры. Светлячки, звездочки, брызги золотой канители. Некоторое время кукольник старался поймать случайную искру на россыпь щепок, сохранить, раздуть пламя. Но скоро отказался от этой идеи: проще ловить дождь сачком. Утерев пот со лба, он вздохнул и лишь сейчас обратил внимание, что происходит с неподвижным Пульчинелло, когда искры падают на статую.
Микрочастицы Хозяев Огня не гасли на поверхности камня. Они проникали внутрь, распространяясь еле заметными трассами – оранжевыми, словно апельсин. Это вряд ли согревало мертвую плоть в достаточной мере. Но прерывистые цепочки что-то напомнили Лючано.
Нити?
Нити куклы, расположенные не снаружи, а внутри?
В принципе, это не удивило невропаста. Опыт его работы с живыми клиентами согласовывался с реальностью галлюцинации, если можно так выразиться. Но явление озадачило: если «трассеры» – нити, как ими управлять?
Он встал на колени перед статуей, положил руки на еле теплый камень и сосредоточился. Рук не хватало: ну, он сам, ну, маэстро Карл, Добряк Гишер… Нет, не хватало. Катастрофически. Основные нити, дополнительные, специальные… Движение искр улавливалось без особого труда. Трассы на миг высвечивали в Пульчинелло некие структуры: должно быть, мышцы и суставы. Хорошо, разогреть куклу мы не можем. А поднять?
Хотя бы заставить сесть?
Лючано обнаружил, что здесь, без шелухи , он практически раздет. Одни куцые подштанники: видимо, для приличия. И татуировка – распространившись, она покрыла все тело целиком. В рисунке произошли изменения: змеи, похожие на лианы, густо переплелись с лианами, похожими на змей, с той лишь разницей, что на лианах росли пятипалые листья-ладошки.
Татуировка щекотно шевелилась.
«Столько рук!.. – с завистью воскликнул маэстро Карл. – Гишер, смотри: чертова прорва рук, а он не знает, что делать!..»
Кивнув в знак благодарности, Лючано лег рядом с антисом и обнял статую. Он хотел, чтобы тело и камень соприкоснулись по максимальной площади: чем теснее, тем лучше. Рук действительно прибавилось. Летящие искры ловились им и пенетратором буквально на лету – вместе с трассами кукольник уходил в мраморную плоть, срастался с чудовищными мышцами, проникал в шарниры-суставы.
«Что теперь? – спросил Гишер. – Будем поднимать?»
Лючано не ответил. С трудом повернув голову, он замер, следя за очнувшимся легионером. Зацепив концом лопнувшей цепи ногу человека-костра, который валялся без чувств, легионер украдкой подтягивал добычу к себе. Остальные Хозяева Огня, увлечены борьбой и наблюдением за действиями кукольника, ничего не замечали.
«Не отвлекайся, малыш…»

На полпути от «я» к «ты»  

Законы движения марионетки:
– схематичность рождает образ;
– не копировать движения живых существ, но синтезировать их;
– динамика видна лишь на фоне покоя;
– скупость выразительных средств позволяет достигнуть предела насыщенности;
– невропаст наблюдает куклу в крайне неудобных ракурсах…

Михр, на краю воронки  

Управлять витамортом было тяжело. Легат не мог отдать ему приказ, как обычному рабу: «Тайно подберись к вездеходу и открой багажник!» Приходилось, держа безвольное тело на коротком поводке, в буквальном смысле шевелить чужими конечностями, словно механическими манипуляторами.
При одной мысли, что он сейчас похож на невропаста, корректирующего действия тупого клиента, Тумидус едва не сошел с ума.
Глядя чужими глазами, чтобы не сбиться с курса, легат в то же время следил сквозь узкое окошко за боевиками. Это напоминало дистанционное управление беспилотным разведчиком. Только давалось куда большей кровью. Он успел взмокнуть, а витаморт преодолел лишь половину пути до цели.
О процессе клеймения объекта, в мозгу которого ритмы колебаний снизились до тета– и дельта-уровней, любой помпилианец знал со школьной скамьи. Обязательный спецкурс «Подчинение в нестандартных ситуациях». С демонстрацией учебных видеозаписей и мнемороликов – для наглядности.
Чтоб накрепко запомнили.
Захватить бессознательный объект – проще простого. Другое дело, что толку от этого – чуть. Под клеймом витаморт впадает в состояние, близкое к коме. Вернуть его к нормальному функционированию, даже освободив впоследствии, невозможно. Энергетический потенциал витаморта меньше, чем у полного робота. Фактически он близок к нулю. В качестве слуги витаморт непригоден: слишком много сил тратится на управление условно живым механизмом, за которым нужен постоянный присмотр.
«Овчинка не стоит выделки», – говорят варвары со скотоводческих планет.
Вот почему людей обращают в рабство, когда они находятся в полном сознании. Клеймить оглушенного человека Гаю довелось лишь однажды, во время подавления мятежа на Сайкоре. Да и то, по большому счету, не клеймить «с нуля», а лишь существенно усилить уже имеющуюся императивную связь. Декуриона Пикку контузило взрывом снаряда. Надо было срочно вытаскивать его с «нейтралки», пока мятежники вновь не пошли в атаку. Гай принял единственно возможное решение – он резко усилил «армейскую» связь и заставил декуриона доползти до позиций передовой центурии.
Пикку спас от безумия заранее оформленный «десятинный» контакт с командиром. Декурион больше года провалялся в госпиталях. В итоге врачи поставили его на ноги. Пострадавшего комиссовали вчистую, выплатили компенсацию, оформили все возможные льготы и привилегии… Но когда Тумидус зашел проведать декуриона перед выпиской, тот при виде спасителя побелел, как снег, лишился дара речи и забился под кровать.
Гай бегом покинул палату.
…витаморт добрался до цели. Тыльной стороной ладони Тумидус отер пот со лба и сосредоточился. Та-ак, привстаем, беремся за рукоятку запорного устройства; тянем вверх… сильнее!.. Шелуха , осыпаясь, мешала процессу. В восприятии оставались рваные прорехи; сквозь них иллюзорные видения галлюцинативного комплекса частью просачивались в окружающую реальность.
Звенели цепи, тряслась колесница. Раб-мертвец пытался освободить господина-пленника. На дне черной воронки, которая вдруг вывернулась наизнанку, превратясь в колоссальную башню, лежала статуя, обложенная дровами. Рядом суетился Лючано Борготта. Голыми руками, обжигаясь и шипя от боли, он ловил искры, летевшие от людей-костров, и старался поджечь дрова. Потом невропаст упал на статую и обхватил ее, словно карлик-извращенец – великаншу-любовницу.
«Зачем он это делает?» – удивился легат.
Один из людей-костров обернулся. В руке он держал армейский лучевик. Луч ударил в спину витаморту, и легат закричал. Это его позвоночник горел и обугливался, это его сердце дало сбой, останавливаясь; это его тело разрывалось от нестерпимой боли… Руки витаморта конвульсивно дернулись. Замок щелкнул и открылся. Дверь до половины втянулась в паз, расположенный под крышей, приглашая покинуть душный багажник. Но Тумидус не спешил воспользоваться приглашением.
Вехден-стрелок глядел на вездеход с холодным вниманием снайпера.

Галлюцинативный комплекс: Башня Молчания  

Двигательную систему антиса Лючано уже воспринимал, как свою. Но это не решало главной проблемы: какими средствами начинать подъем? Дайте лилипуту канаты и блоки, он все равно не сдвинет в одиночку тяжеленного колосса. Особенно если ты в состоянии лишь корректировать, прибавлять или убавлять…
Дико разболелась голова. Не в силах сдерживаться, чувствуя себя пузырем, в котором проделали сотню дырок, Тарталья ощутил: боль каплями стекает в антиса. Ладно. Камню не больно. Но в мышечных «трассах» от «болевого шока» возникли едва заметные сокращения. След от искр теперь гас медленнее; огромная статуя приобрела странную фактуру, утратив вид мрамора.
На груде досок лежал гигант с содранной кожей.
Тело исполина слабо подергивалось. Казалось, к освежеванной лягушке подвели электроды. Но заряд аккумулятора оставлял желать лучшего, грозя иссякнуть. Лючано судорожно искал в себе боль: еще, еще капельку… Тело с удивлением сопротивлялось, не желая болеть. Даже голова отпустила.
Тогда он пошел на глубину.
В воспоминания.
О, там нашелся благословенный запас боли! Словно его опять сделали семилибертусом. Правда, в отличие от гладиаторских «арен», поток этой боли не нес грязи. Чистый, будто спирт, он согревал мышцы гиганта – замерзшего, окоченевшего, едва живого…
«Я борюсь,  – из недр «волшебного ящика» сказал Нейрам Саманган. – С единственной целью: постоянно напоминать себе – какие же, в сущности, хрупкие создания мы, люди. Ты удивлен? Да, я не оговорился. Мы, люди. Хрупкие. Если я забуду об этом…» 
Ну так не забывай, ответил Лючано Борготта. Помни.
Вставай!
Краем глаза он заметил, что один из людей-костров поднял руку. Ярчайший луч вырвался из кончиков пальцев, пронзив спину другого Хозяина Огня – того, которого волок к колеснице пробудившийся легионер. Убит или смертельно ранен, вехден задергался на цепи, рассыпая искры пригоршнями. Львиная доля искр, к счастью, пришлась на Пульчинелло, облегчая работу.
«Не отвлекайся!..»

Михр, на краю воронки  

Главарь боевиков криво ухмылялся. Давай, мол, братец, вылезай! – и отправишься следом за рабом. Шансов, что вехден промажет – ноль целых, ноль десятых. Как бы быстро легат ни действовал…
Витаморт еще жил, но Тумидус чувствовал: рана смертельна. В лучшем случае раб протянет минут пять. Даже поднять его с земли, перекрыв стрелку линию огня, и, воспользовавшись этим, выскочить из багажника – не получится. Самым правильным было бы разорвать болезненный контакт, отпустив бесполезного витаморта «на свободу».
Но помпилианец медлил втянуть щупальца клейма.
Пока клеймо действует в режиме удержания, у него в руках остается нить, соединяющая реальность обугленной воронки с иллюзорностью галлюцинативного комплекса, где на вершине башни разгорается огонь, зажженный Борготтой. Боевикам что-то нужно от невропаста. А невропаст, ходячее стихийное бедствие, не приносит своим клиентам ничего, кроме проблем. Враг моего врага – мой друг. Истина, от долгого хождения не потерявшая актуальности. Раз так, Гай Октавиан Тумидус будет помогать Борготте, что бы ни замыслило это чудовище! И если легат бессилен здесь  – значит, он будет воевать там .
Легионер напряг вздувшиеся мускулы. Со звоном лопнули, раскатились звеньями сковывавшие его цепи. Тумидус-2 шагнул с колесницы, взмахивая сетью ретиария: образом личного клейма. Меч, зажатый в другой руке, нацелился в горло ближайшему человеку-костру.
Безнадежная, отчаянная попытка.
Дотянуться сразу до шестерых противников. Связать, заклеймить, обратить в рабство. Авантюра, заранее обреченная на неудачу. Клеймить можно лишь по одному, на массовое клеймение не хватит самого могучего ресурса. Но пока вехдены борются с помпилианцем, Борготта получит шанс закончить начатое.
«Давай, мерзавец! Жги, прах тебя побери!»

Галлюцинативный комплекс: Башня Молчания  

«Не отвлекайся!..» – громыхнул дуэт альтер-эго.
Выполнить приказ, отданный маэстро и экзекутором, оказалось трудно. Как сосредоточиться на коррекции, если легионер единым махом вылетел из колесницы, обнажая меч? Вихрем ворвавшись в гущу людей-костров, воин превратился в машину для убийства – один против всех. Короткий меч успевал нырнуть в малейшую лазейку. Левая рука легионера вместо щита была вооружена сетью – пронзительно-голубой, как если бы ее сплели из родниковой воды.
Там, где сеть касалась огня, пламя шипело и гасло.
Место битвы заволокло паром. Нечленораздельные выкрики, звон, пассажи гитары, рваные и нервные, хрип задыхающейся трубы – какофония боя сотрясла башню до основания. Даже зубастые птицы отпрянули, скрывшись в облаках. Раньше Лючано полагал, что птицы – образ голодных фагов, окруживших «Нейрам». Сейчас он в этом засомневался, но быстро отбросил сомнения.
Не потому что нашел истинный ответ.
Просто надо было работать.
Пробужденные искрами, сокращаясь от вливаемой боли, мышцы антиса мало-помалу приводили тело в движение. Пульчинелло садился. Вот он оперся ладонью о плиты башни, вот выпрямил могучий торс, наклонился вперед…
По мере движения исполина воздух вокруг него раскалялся. Загорелись дрова. Лючано умом понимал, что тоже горит, но боли не испытывал. Наверное, вся боль без остатка уходила в Пульчинелло. Кукла оживала; скоро она встанет, башня вспыхнет гигантским костром, для многих – погребальным, для одного – воскрешающим, и тогда можно будет отдохнуть…
«Давай, маэстро…»
«Кого вы так назвали, маэстро?»
Ответ утонул в гуле пламени.

На полпути от «я» к «ты»  

Положительные моменты использования марионетки в психотерапии (психосоматические расстройства, работа горя, экзистенциальные и возрастные кризисы):
– непривычность способа позволяет ломать стереотипы поведения;
– доступ к детским ресурсам клиента, связанным с игрой и удовольствием;
– процесс не осознается клиентом, давая свободу поиска;
– выход на глубинные уровни;
– делание чего-то своими руками, с интересом и без страха, включает механизм травестирования: «Я сильнее тебя, я тобой управляю!» Такая мощная терапевтическая метафора может действовать на бессознательном уровне очень долго…

Галлюцинативный комплекс: Башня Молчания  

…в огне хлестала сеть легионера.
Пожар был тому причиной, или еще что, но складывалось впечатление, что сеть растет прямо из бойца. Превратясь в измочаленное рванье, она напоминала захлебывающийся фонтан. На концах струй, в местах разрывов, из голубых веревок прорастали крючья – знакомые тройчатки, какие ранее украшали волосы женщины-воина.
Несколько лиан двинулись от пылающего кукольника к легионеру. Ладошки флуктуации ловко подхватывали обрывки и набрасывали на добычу, выбранную по принципу узнавания, стараясь, чтобы крючья намертво вцепились в плоть. Двое людей-костров подчинились без сопротивления; третий отбивался с яростью безумца – и пенетратор уступил.
Третьим был Фаруд.

Михр, на краю воронки  

Больше не думая о вехдене с лучевиком, Тумидус вывалился из горящего вездехода. И, падая на землю, вспыхивая факелом, успел увидеть, как главарь боевиков прицелился и хладнокровно выстрелил в затылок Лючано Борготте.

ГЛАВА ПЯТАЯ
ГНЕВ НА ПРИВЯЗИ

I

– Контрольный позывной. Повторяю: контрольный позывной. Всем доложить завершение РПТ-маневра. Порядок очередности – стандартный.
– Ноль-второй РПТ-маневр завершил успешно. Происшествий нет. Скорость и траектория расчетные. Приступил к торможению.
– Ноль-третий РПТ-маневр завершил…
Обер-манипулярий Лициний Катон, офицер-координатор 2-й эскадры Первого Квинтилианского галерного флота, слушал доклады в пол-уха. Если бы имело место ЧП, сообщение поступило бы вне очереди, как положено по Уставу. Доклады по выходу из РПТ – простая формальность, дань традиции. Индикаторы связи со 18-ю основными и 10-ю вспомогательными кораблями эскадры горели зеленым.
Аварийные датчики молчали.
На обзорниках разворачивалась панорама звездной системы Йездана-Дасты. В систему со стороны Конской Головы входили две эскадры помпилианских миротворцев, сопровождая дюжину громоздких транспорт-пентер. В их трюмах на Михр летел VI легион планетарных штурмовиков «Скутум».
– Ноль-четвертый РПТ-маневр завершил…
– Ноль-пятый…
Командиры эскадр и военный консуляр-трибун Марцелл, возглавлявший миротворческий контингент, в управление полетом не вмешивались. Ситуация штатная, все идет по плану. Экипажи полностью укомплектованы, полуторный боезапас загружен; в ходовых отсеках – свежие рабы. Накопители заряжены под завязку, об энергообеспечении можно не волноваться. Да и боевых действий, честно говоря, не предвидится: эскадры явились по приглашению правительства новопровозглашенной Михрянской республики.
Вот штурмовикам после высадки и впрямь придется слегка побегать. Помочь местным растяпам подавить остаточные очаги сопротивления фундаменталистов.
Но это – уже не в космосе.
Лициний Катон позволил себе улыбнуться. После длительного противостояния двух империй, обмена нотами протеста, политических интриг, экономических диверсий, войны разведок, пограничных стычек, неудачных попыток вторжения – помпилианцы наконец получили возможность проникнуть в самое сердце державы Хозяев Огня. То, чего четверть века назад не удалось достичь силой оружия, теперь им поднесли на блюдечке. И кто, подумать только? – сами вехдены!
Имперцы, республиканцы – какая, по большому счету, разница? Раскол в стане давнего противника – лучше не бывает…
– …Два-восемь-бис РПТ-маневр завершил успешно.
Улыбка исчезла с лица обер-манипулярия. Офицер поморщился. Цивилы буквально свалились на его голову поперек маршрута. Двухпалубная либурна нетипичных абрисов с мымрой-социостратегичкой на борту. Доктор наук, советник по гуманитарным вопросам; протеже наместника Руфа. Будет, значит, налаживать михрянам внутренние и внешние отношения.
«Вехдены, небось, аж прыгают от нетерпения. Жить без этой самки гуманитерия не могут…»
Мымру Катон в глаза не видел, ограничась голосовой связью, и не испытывал ни малейших сожалений. К «синим чулкам» он относился с брезгливостью, считая их существами «среднего пола». Доставим обузу на Михр – и гори докторица вехденским пламенем! Пусть ее, если что, штурмовики спасают. Более всего обер-манипулярия возмущало то, что цивилы отказались взять к себе на борт офицера-навигатора – для удержания либурны в строю и синхронизации маневров. Правда, сейчас штафирки доложились строго по Уставу, но это еще ничего не значит.
Катон вызвал на связь офицера-координатора 3-й эскадры. Согласовав с ним время исполнения маневра, переключился на общую связь.
– Внимание всем кораблям! Приготовиться к групповому развороту. Азимут на Михр, с поправкой на орбитальное смещение. Координаты: 027–143-009. Строй – походный, «двойное кольцо» стандартного эскадренного диаметра. Объявляется трехминутная готовность. Даю отсчет на рабочей частоте…
Через три минуты противно запищал зуммер. Табло синхронизации вспыхнуло, и корабли на обзорниках и контрольных дисплеях пришли в движение. Флагман начал разворот первым, но движение не ощущалось, как и положено при исправно действующих компенсаторах инерции. Лишь панорама системы стала вращаться, пока не застыла в нужном положении.
Запрашивая Михр по гиперканалу, Лициний Катон с придирчивостью коллекционера, изучающего предложение сомнительного жулика-антиквара, разглядывал строй эскадры в навигационной голосфере. Не доверяя зрению, затребовал параметры. Дважды перепроверил – никакой ошибки. Либурна вписалась в строй с ювелирной точностью, заняв строго отведенное ей место.
Погрешность составляла менее полукилометра.
«Не все цивилы косоруки», – скрепя сердце, вынужден был признать обер-манипулярий. Ловкость навигатора либурны, как полагал Катон, испортила ему настроение до конца дня. Офицер не знал, что не пройдет и часа, как у него найдется тысяча иных причин для нервного срыва.
Веских, можно сказать, взрывоопасных причин.

II

– …Расчетное время до выхода на дальнюю орбиту Михра, – доложил навигатор «Герсилии», – 4 часа 37 минут.
Юлия кивнула, меряя шагами рубку из угла в угол.
Следя за госпожой, Антоний отметил, что та нервничает. Желая как можно скорее оказаться на Михре, она с трудом сдерживала нетерпение. И стремление заполучить в свои лаборатории нового сотрудника, пусть даже самого ценного во Вселенной, было лишь косвенной причиной; ширмой для главного.
Лихорадочная погоня за чудодейственным средством от приступов? Антоний не верил в чудеса. Особенно когда чудотворец – жалкий невропаст, чьи способности – бледная тень возможностей помпилианцев. Любовь? Внезапно вспыхнув, безумная страсть гонит женщину босиком по звездам, вслед за возлюбленным? Хорошо зная госпожу, Антоний был не склонен приписывать ей чувственную опрометчивость. И все-таки – допустим.
Чисто теоретически.
Куда в таком случае смотрел наместник Руф? Знаток человеческой натуры, неужели отец не разглядел, что творится с дочерью, когда давал разрешение на вылет, срочно оформлял эту шитую белыми нитками «гуманитарную миссию»; оказывал давление на командующего флотом, дабы тот прикомандировал «Герсилию» к эскадре?
Наместник ослеп?
Отцовская любовь победила здравый рассудок?
Последнего Антоний, как ни старался, не мог допустить даже теоретически. Уж скорее Тит Макций Руф заметил нечто, ускользнувшее от взгляда Антония Деца. Важнейшую деталь, из-за которой, не раздумывая, позволил дочери ввязаться в опасную авантюру. Или все намного проще, и отец банально пошел на поводу у дочери?
Когда надо, Юлия убедит слона забраться в мышиную норку…
Антоний терзался сомнениями: отправить наместнику конфиденциальный рапорт о своих подозрениях, или сохранять молчание? Он седалищным нервом чувствовал: вокруг Михра заваривается серьезная каша. И предпочел бы держаться отсюда подальше.
После спец-операции по «роботизации» лидер-антиса вехденов он вдруг понял, что стареет. Хочет покоя. Тихой жизни в домике на берегу моря. Жена возится на кухне. Дети… А что? У него еще вполне могут быть дети. Подать в отставку? И кто-то заменит его рядом с Юлией, готовой забраться в черную дыру, сунуть голову в пасть хищнику…
Своего возможного заместителя Антоний не знал, но уже ненавидел.
Еще не поздно дать задний ход. Полномочий у него достаточно. Развернуть «Герсилию», взять курс на Квинтилис. Юлия, конечно, придет в бешенство. Но дело в другом: рискнет ли он после этого посмотреть ей в глаза? Антоний разрывался между долгом – и чувством гораздо бОльшим, нежели просто долг. Чувством, в котором он не признался бы и самому себе.
– Вызов из пятой каюты, – доложил второй пилот, по совместительству отвечавший за внутреннюю и внешнюю связь. – Спрашивают вас, госпожа.
– Включите открытый канал, – распорядилась Юлия.
В центре рубки сконденсировалась голосфера. За спинами рыжих близнецов возвышался голем – элегантный до отвращения, в безупречно сидящем костюме. На губах Эдама застыла вежливая улыбка. Юлию голем раздражал. Она знала, что это глупо, что перед ней – всего-навсего искусственное существо, раб-синтетик, созданный гематрами, лишенными естественного клейма…
Но расшалившиеся нервы толкали на конфликт.
– Можно нам в рубку?
– Пожалуйста!
– Мы будем себя тихо вести!
– Мы никому не помешаем!
Когда дети того хотели, их лица разом переставали быть восковыми масками, а голоса обретали богатство интонаций. В данном случае – умильно-просительных. Сказывались отцовские гены. Маленькие хитрецы прекрасно знали, как действует на окружающих внезапное проявление чувств у двух ходячих компьютеров. И с беззастенчивостью, под которой лежал точный расчет, этим пользовались.
Юлия все понимала, а устоять не могла. «Неужели во мне пробуждается материнский инстинкт?» Ответа на сей вопрос у нее не было. Поинтересоваться, что ли, у гематриков? Детки проведут соответствующую калькуляцию и ответят с точностью до микрона.
– Зачем вам в рубку?
Она пыталась выглядеть строгой – как и следовало ожидать, без особого успеха. То, что удавалось со всеми остальными, давало сбой на близнецах.
– Там панорама…
– Мы никогда раньше…
– …мы одним глазком!..
– …только в фильмах…
– И в арт-трансе. Мы после завтрака смотрели…
– «Гнев на привязи»!..
– Пожалуйста, Юлия…
Она сама настояла, чтобы дети перестали называть ее «госпожой Руф». «Госпожа» в определенной степени подразумевает наличие «слуги», а там и до раба – рукой подать. Это одни помпилианцы четко, на физиологическом уровне, различают слуг и рабов. Инорасцам такого индикатора не дано. Юлия не хотела, чтобы у гематриков возникли ассоциации с недавним рабством.
«С каких пор ты стала деликатничать, подруга?»
Свободных кресел в рубке хватало. «Герсилия» была намного больше «Нейрама», а с управлением вполне справлялись навигатор и второй пилот. Пять мест у пульта благополучно пустовали.
– Ладно, заходите.
– Спасибо!
Антоний недовольно буркнул что-то насчет «детского сада». Юлия пропустила его реплику мимо ушей. У шефа охраны имелся личный зуб на гематриков. Дотошно проверяя их багаж, доставленный на корабль големом, Антоний обнаружил шикарную коллекцию арт-трансовых капсул, и среди них – «Гнев на привязи», нашумевшую картину Ричарда Монтелье.
В свое время вокруг фильма разразился изрядный скандал. Критики-помпилианцы с негодованием требовали запретить картину еще до премьеры, поскольку та «провоцирует межрасовые конфликты, искажает историческую правду и тенденциозно представляет Помпилианскую империю в негативном свете». Какой-то идиот подал иск в Апелляционный суд Лиги, требуя возместить ему моральный ущерб от просмотра, и с треском проиграл процесс – судьи вынесли решение в пользу Монтелье.
Скандал сделал фильму отличную рекламу. Картина разошлась по Галактике в миллиардах копий. «Гнев на привязи» собрал пять «Ник»: за режиссуру, эмоциоряд, лучшую сцену первого плана (лауреат – Максимилиан Гермет, запечатлевший взгляд из глубин «галллюцинативного комплекса»), ассоциобразность и уровень отождествления.
Надо ли говорить, что находка не привела Антония в восторг? Он прочел гематрикам десятиминутную лекцию о вреде дешевых пропагандистских поделок для неокрепшей детской психики. Близнецы выслушали его с каменными лицами, дружно кивнули – и отправились в каюту смотреть фильм по второму разу.
Ясное дело, Давид с Джессикой желали увидеть поле давней битвы воочию, а не в арт-трансовых грезах. Детям интересно. Они познают окружающий мир, сравнивают впечатления. Это же так естественно! А Антоний все ворчит и ворчит…
Панорама на обзорниках и впрямь смотрелась величественно. Выстроившись походными кольцами, эскадры входили в систему. Галеры маневрировали с четкостью деталей гигантского механизма, вторгшегося во владения Хозяев Огня. Прямо по курсу, разгораясь, будто от ярости, полыхал косматый шар Йездана. Скромница-Даста опасливо пряталась за спиной могучего супруга, медля явить себя взглядам пришельцев.
Позади эскадр космос расцветал тюльпанами из кипящей смолы, хорошо различимыми даже на фоне аспидной черноты пространства. Места выхода кораблей из РПТ-маневра. При виде прорех на теле Мироздания, ведущих в небытие, Юлии вспомнилась птица Шам-Марг, рубка «Нейрама»…
Путь, что привел ее сюда.
И начался этот путь отнюдь не в тот момент, когда «Герсилия» присоединилась к «миротворческому контингенту» Первого Квинтилианского галерного флота.

III

– Заседание Межрасового Комитета по спасению Лючано Борготты…
Она осеклась. То, что вначале задумывалось, как шутка, получилось вовсе не смешным. И больше похожим на правду, чем хотелось бы. Ее разнообразный жизненный опыт не включал в себя близкое общение с детьми (особенно – с детьми-гематрами) и големами. Впрочем, поиски блудного невропаста – тоже не слишком обыденное занятие для дочери императорского наместника.
Юлия вздохнула и, раз уж начала, закончила:
– …объявляю открытым.
Сидя напротив, близнецы синхронно кивнули. Забравшись на диванчик с ногами, в руках Давид и Джессика держали по открытой пачке «Румяных щечек». Из пачек торчали соломинки со смешными мини-раструбами. Как выяснилось, гематрики обожали сок-пюре из яблок, оранж-патиссонов и моркови, обогащенный витаминами. Зная вкусы любимых внучат, Лука Шармаль загрузил на яхту груду упаковок с лакомством, а затем переправил продукт на «Герсилию».
При одной мысли о «Румяных щечках» лицо Юлии начинало зудеть в предчувствии аллергического диатеза. А эти декалитрами, что ли, сосут…
Соскучились в рабстве.
Ситуация до боли напоминала встречу двух высоких сторон. Помпилианка и гематрики; рядом – телохранители-референты. Антоний мрачней ночи, голем Эдам мурлычет бодрую песенку. Зато каюта «Герсилии», где они «заседали», наводила на мысли о погроме или подготовке к ремонту. Торопясь стартовать с Террафимы на Тамир, педант-Антоний не забыл прихватить с арендованной виллы все движимое имущество госпожи Руф. Мебель, аппаратура… Но расставить добро по местам, как было вначале, времени не нашлось.
– Исходные данные? – тихо спросила девочка.
Вынув соломинку изо рта, Джессика взяла салфетку и принялась вытирать замурзанную мордашку. Как можно было так извозюкаться, употребляя сок-пюре через соломинку, Юлия не понимала.
– Объект поисков вышел на связь с дядей Антонием, – шеф личной охраны чуть не подскочил, услышав свое новое звание, – с Тира. Имел доступ к средствам межсистемной гиперсвязи. Предположние: объект был свободен и не стеснен в финансах.
– Недостаточно данных, – вмешался Давид.
– Для чего?
– Для предположения о свободе. Фортунабельность объекта позволяет определить вероятность такого допущения, как 44,3%.
Мальчик подумал и уточнил:
– Максимум.
– Он шутит, – Джессика с укором посмотрела на брата. – Никакой фортунабельности не бывает. Додик, вечно ты… Дядя Антоний, сообщение пришло к вам из центра гиперсвязи или с личного коммуникатора?
– С личного, – буркнул шеф охраны. – Владелец гасил опознавательный код. Установить, кому принадлежит уником, не удалось.
Девочка бросила салфетку в утилизатор.
– Вывод: объект частично лишили свободы. С дедушкой он связывался из центра гиперсвязи «Эстерган» 3-го Андаганского космопорта на Тире. За счет вызываемого абонента. Следовательно, поначалу испытывал нехватку финансов.
– А потом перестал испытывать? – с ядовитой вежливостью поинтересовался Антоний.
– Перестал, – ответил за сестру Давид.
– Откуда такая уверенность?
– Дедушка перевел на его счет тридцать миллионов экю. Следовательно, у объекта была возможность покинуть Тир в любую минуту. Или приобрести личный уником с гиперблоком. Джесси права: объект частично ограничили в свободе действий. Строго между разговором с дедушкой и отправкой сообщения дяде Антонию. Надо запросить информаторий космопорта: что у них есть на Лючано Борготту.
Юлия пожала плечами.
– Информаторий не дает сведений о пассажирах кому попало. Мы – не родственники, не деловые партнеры, не офицеры полиции…
– Свяжитесь с адвокатом объекта, – хором ответили близнецы. – Фионина Вамбугу, вудуни. Сейчас она находится на Террафиме.
– Адвокат? Откуда вы знаете?!
Отправив пустую упаковку в утилизатор вслед за салфеткой, Джессика вскрыла очередные «Щечки». Казалось, это занятие поглощает юную гематрийку целиком.
– Объект судили на Китте. Госпожу Вамбугу ему предоставили в качестве адвоката. Дедушка нам рассказал перед отлетом.
Давид смотрел на сестру, размышляя: последовать ее примеру, или на сегодня хватит? Мальчика терзали сомнения, но на лице ничего не отражалось.
– Банковский счет объекта разблокировали. Иначе дедушке не удалось бы перечислить гонорар за сведенья о нас. Снять блокировку можно лишь после освобождения владельца счета, например, в результате досрочной амнистии. Чтобы освободить Борготту, его адвокат должна была подписать ряд документов у легата Тумидуса. На тот момент Тумидус находился на Террафиме. Вероятность, что адвокат до сих пор никуда не улетела с Террафимы, разыскивая клиента – 78%.
Включая коммуникатор, начиная поиск адвоката Вамбугу и выходя на связь с вудуни, которая и впрямь отыскалась в Эскалоне – площадь Восстания, отель «Альгарен», номер 367 – Юлия чувствовала себя лишней. Взять отпуск, снять бунгало на побережье Йала-Маку, купаться в океане, флиртовать со смуглыми красавцами, а дети пока спасут и злосчастного Борготту, и всю Галактику заодно…
К счастью, адвокат оказалась не из тех кровопийц, что без финансового стимула шагу не ступят. За стимулом бы дело не стало, но готовность Фионины Вамбугу сотрудничать радовала. Вудуни подтвердила, что Борготта выходил с ней на связь с Тира, обещал немедленно вылететь на Террафиму, после чего исчез с концами. Затем Вамбугу отправила адвокатский запрос в Андаганский космопорт. Пока там выясняли, был ли в наличии искомый пассажир, и если да, то брал ли билет до Террафимы, а если нет, то куда делся, адвокат спросила у Юлии, когда помпилианка намерена вылететь в сторону Тира.
Чем скорее, тем лучше, ответила Юлия. «Герсилия» готова к старту. Экипаж в состоянии полной готовности. Рабочие палубы укомплектованы необходимым количеством рабов.
О том, что рабы принадлежат не самой помпилианке, а Антонию и членам экипажа, она, как всегда, умолчала. Она вообще была предусмотрительна, Юлия Руф. Детей обслуживал голем, но даже не отправь дед-банкир Эдама с внуками, близнецов все равно изолировали бы от общения с рабами. Ни прямого контакта, ни случайных встреч. На рабочие палубы, а уж тем более в ходовой отсек, гематрикам ходу нет, и точка. Экипажу строжайше запретили осуществлять любые действия, при которых раб может попасться Давиду с Джессикой на пути.
Нечего травмировать психику маленьких вольноотпущенников.
Дедушка оценит.
– Отлично, – подвела итог вудуни. – Сейчас закажу билет до Тамира. Пусть «Герсилия» ждет меня на дальней орбите. Я присоединюсь к группе поиска в течение двенадцати часов.
И связь прервалась.
Напористость госпожи Вамбугу пришлась Юлии по душе. Даже не спросить, желает ли помпилианка личного присутствия адвоката на своем корабле; поставить перед фактом, мило улыбаясь – это дорогого стоит.
Родственная душа.
– Второе заседание Межрасового Комитета по спасению Лючано Борготты, – сказала Юлия, когда либурна приняла на борт бойкую адвокатшу, – объявляю открытым.
– Исходные данные? – спросили близнецы.
О, за истекшие десять часов данных прибавилось. Вамбугу была молниеносна, напросившись в курьерский челнок почтовиков – скоростной кораблик отправлялся на Тамир с грузом посылок ко Дню Шахтера, главному местному празднику, и молодцы-почтовики с радостью сделали одолжение темнокожей красотке. Но информаторий космопорта в Андагане провернул за это мизерное время поистине грандиозную работу.
Пассажир по фамилии Борготта в списках прибывших не значился. В списках улетевших – тоже. Возник из воздуха и скоренько растворился. Единственная зацепка: Лючано Борготта был зарегистрирован, как пользователь терминала банка «Разенфайзен», где он оформлял ногтевой имплантант IGA-bio-137u.
Поиск по голографии клиента, предоставленной адвокатом, дал куда лучшие результаты. Следящие камеры зафиксировали объект в следующих ситуациях:
– скандал в зале ожидания: объект торгует шубой;
– конфликт у пункта гиперсвязи: объект спорит с охранником;
– посещение магазина «Bon Vivant»: объект приобретает новый гардероб;
– инцидент у входа в магазин: бригада медиков оказывает помощь объекту, потерявшему сознание.
«Следующим этапом будет кладбище, – подумала Юлия. – Надгробная плита с эпитафией: «Он жил недолго, зато энергично». Ох, типун мне, дуре, на язык…»
Опережая запрос, информаторий сообщил, что в больницы и лечебные учреждения Андагана объект не поступал. По первому же требованию адвоката полиция готова начать розыск пропавшего человека. Подавайте заявление, оформим, как полагается…
– Розыск ничего не даст, – подвела итог Джессика. – Верно, Додик?
– Ага, – кивнул Давид. – Вероятность: 94,5%. У меня есть идея. Тетя Фионина, вы можете проверить динамику средств на счету клиента? Как адвокат, а?
Вудуни подмигнула «племяннику»:
– Это на грани законности, мой мальчик. И даже одной ногой за гранью.
– Но вы сделаете это?
– Разумеется.
«Герсилия» успела выйти из первого РПТ-маневра, приближаясь к системе Йездана-Дасты, когда на третьем заседании комитета по спасению выяснилось: после тридцатимиллионного транша от Луки Шармаля на счет Борготты поступила еще одна, тоже довольно внушительная сумма. Назначение платежа: аванс по контракту номер такой-то.
– Если подписал контракт, значит, жив, – с облегчением вздохнула Юлия. – Фионина, голубушка, выясните: с кем заключен контракт?
Адвокатский запрос помог и здесь. Налоговая служба Андагана уведомила госпожу Вамбугу, что все полагающиеся налоги по контракту между Лючано Борготтой и Тирской федерацией спортивной борьбы (в лице ее почетного председателя, сатрапа Пира Самангана) уплачены.
От радости близнецы распечатали по пачке «Румяных щечек». Запас подходил к концу, но помпилианка гарантировала озабоченным гематрикам, что сделает необходимые закупки при первой возможности.
– Его нет на Тире, – сказали дети.
– В списках улетевших объект не значился, – возразила Юлия.
– Проверьте групповые заявки, – сказали дети.
Вскоре помпилианка готова была закупить близнецам микро-заводик по производству соков-пюре. Гематрики попали в точку: в спортивной делегации борцов, летевших на Михр ставить памятник какому-то выдающемуся тренеру, значился блудный объект.
– Связаться с дедушкой? – предложили близнецы. – Хорошо бы прилететь на Михр не просто так, а заручившись определенной поддержкой…
– С дедушкой не надо, – возразила Юлия, счастливая, что теперь настала ее очередь выкладывать козыри. – Я свяжусь с отцом. Наши миротворцы скоро будут на Михре. Если сроки нас устроят, наместник не откажет любимой дочери в кое-каких полномочиях.
Очень скоро «Герсилия», на борту которой волей Тита Макция Руфа возникла из небытия госпожа советник по гуманитарным вопросам, присоединилась к миротворческому контингенту.

– Почему вы приняли личное участие в поисках? – спросила Юлия.
– Я – адвокат Борготты.
Вудуни подняла бокал с вином на уровень глаз: дескать, ваше здоровье! Они с помпилианкой сидели в каюте Юлии: наедине, с глазу на глаз. Дети спали, Антоний куда-то убрался. До высадки на Михр оставалось время; обе женщины сгорали от нетерпения, но скорее откусили бы себе языки, чем признались в этом вслух.
– Ну и что? Вы – казенный адвокат. Вас назначили. Откуда такое рвение?
– Допустим, я – честный адвокат. Не верите? Хорошо, а почему вы его ищете? Только не говорите, что вы – его невеста!
– Я – его работодатель. Он собирался подписать со мной контракт.
– Впервые вижу работодателя, гоняющегося за сбежавшим работником по всей Галактике.
– Впервые вижу адвоката, рискующего ради навязанного клиента.
– Ну и как?
– Вы мне нравитесь.
– Вы мне – тоже.
Женщины улыбнулись друг другу. Обе знали, что хороши собой; обе знали то же самое о собеседнице. Со стороны могло показаться, что разговор – поединок фехтовальщиц. Парады, уколы, репризы. Поиск слабого места. Призрак странного чувства стоял между помпилианкой и вудуни, ускользая, когда его пытались окликнуть по имени.
Любопытство?
Обоюдная симпатия?
Ревность?
– Давайте начнем сначала, – предложила Юлия, беря с блюдца тарталетку с деликатесом: горкой лаково-черной икры рыбок боро-оборо. – Словно ничего не было. Итак, почему вы ищете его не за страх, а за совесть?
Адвокат взяла другую тарталетку, с грибами и козьим сыром.
– У него Лоа с когтями. А вы?
– Он причинил ментальную боль моему сорасцу.
– У меня докторская степень по фундаментальной одержимости. Но я с трудом оторвала его Лоа от своего, за миг до совокупления. Хотите что-то добавить?
– У меня докторская степень по социостратегии. Он снял мне шелуху . И спровоцировал кризисный приступ без негативных последствий.
– Вам не кажется, что мы похожи на двух извращенок, тоскующих по жестокому любовнику?
– Кажется.
– Начнем сначала.
– Пожалуй.
На правах хозяйки Юлия наполнила опустевшие бокалы. «Castello dei Grampolla», купаж Permarco. В насыщенном рубине сошлись ароматы древесного угля, сухих трав, дыма, горячего гравия, черной смородины и вишни. Большое количество сладких танинов делало это вино дамским фаворитом. А цена – несбыточной мечтой для большинства.
Юлия Руф числилась в меньшинстве.
– Итак, зачем?
– Не скажу.
– Ну и я не скажу.
Все оставшееся время они болтали о пустяках.

IV

– …Орбитальный диспетчерский центр Михра вызывает миротворческий контингент Помпилии. Повторяю: орбитальный диспетчерский центр Михра вызывает…
Без визуального гиперконтакта по молчаливому обоюдному согласию решили обойтись. Для решения процедурных вопросов и передачи навигационной информации голосовой связи более, чем достаточно. И энергии уходит меньше.
– На связи обер-манипулярий Лициний Катон, офицер-координатор 2-й эскадры Первого Квинтилианского галерного флота. Как меня слышите?
– Слышим вас хорошо, обер-манипулярий. Передаем экстренное уведомление: срочно измените курс следования! Повторяем, ОДЦ – миротворческому контингенту: срочно измените курс следования! Азимут…
В первую секунду Катон решил, что ослышался. Или в ОДЦ сидят буйные психи – с михрянцев станется! Но тут начался повтор, прозвучало слово «азимут», и обер-манипулярий очнулся. Да что эти дэвом трахнутые вехдены себе позволяют?! Им, понимаешь, одолжение делают, спешат на помощь, забыв былые распри – а они, вместо благодарности…
С трудом сдерживая гнев – ах, некстати вспомнилась гнусная вехденская агитка «Гнев на привязи»! – он прервал нахала из орбитального центра:
– ОДЦ, вас не понял. Повторяю: ОДЦ, вас не понял! Миротворческий контингент ВКС Помпилии входит в систему по просьбе правительства Михрянской республики. Извольте обеспечить встречу миротворцев согласно предварительным договоренностям! Как меня поняли?
На том конце гиперканала воцарилось молчание. Катон представил, как насмерть перепуганный связист, сбиваясь на скороговорку, докладывает по начальству, и хмыкнул. Вехденам спуску давать нельзя. Пусть с самого начала знают свое место!
Попросили помощи – теперь не жалуйтесь.
– Достойный ответ, обер-манипулярий, – с удовлетворением констатировали за спиной.
Консуляр-трибун Марцелл вошел в рубку бесшумно, как всегда.
– Здравия желаю, господин консуляр-трибун! – Лициний Катон вскочил, вытягиваясь по стойке «смирно», и молодцевато щелкнул каблуками. – Докладываю…
– Вольно, – махнул рукой Марцелл. Даже нарочито небрежное движение вышло у командующего точным и резким. Сухая ладонь рассекла воздух на манер сабли. – Отставить доклад: я все слышал. Назревает нештатная ситуация. Что ж, я подозревал это с самого начала. Дальнейшие переговоры я буду вести лично. Оставайтесь в рубке, мне может понадобиться ваша помощь.
– Слушаюсь, господин консуляр-трибун!
Марцелл подошел к пульту, но садиться в кресло не стал. Сухопарый, подтянутый, разменяв девятый десяток, консуляр-трибун двигался стремительней юноши. Язык не поворачивался назвать его стариком. Хотя коротко подстриженные волосы Марцелла давно приобрели цвет благородного серебра, энергии члена коллегии трибунов, наделенных консульскими полномочиями, завидовали молодые брюнеты-центурионы.
Трижды Марцеллу предлагали стать полным консулом, и один раз – императорским наместником на Юниусе. Военный до мозга костей, он всякий раз отказывался, утверждая, что без армии одряхлеет и умрет.
– ОДЦ Михра вызывает миротворческий контингент!
– На связи командующий миротворческими силами Гай Клавдий Марцелл. Что у вас стряслось?
Пауза. Словно континуум вдруг сделался вязким, и сигналу требовалось время – преодолеть сопротивление.
– На Михре, в северо-западном районе Кашмихана, зафиксированы аномальные природные явления, могущие представлять опасность для кораблей. В связи с этим просим…
– Кашмихан? Это рядом с нашей наземной базой?
– Э-э… Да.
– Что за аномальные явления? Точнее!
– Природа явлений… э-э-э… не установлена. Выбросы энергии… представляют серьезную опасность…
– Я в курсе, – фыркнул Марцелл, не скрывая презрения. – Кто-то наносит из космоса энергетические удары в одну и ту же точку. Пристреливает новое оружие. Координаты «мишени» нам известны, можете не беспокоиться. Мы не подставимся под удар. И вскоре разберемся с вашим «вольным стрелком».
– Э-э-э… есть нюансы. Около получаса назад проявилась новая аномалия. Крайне опасная. Возможно, особый тип флуктуации континуума. Просим вас изменить курс…
– Они темнят, – обернулся командующий к Лицинию Катону, отключив передачу звука, чтобы не услышали вехдены. – Флуктуация? В Кашмихане, на поверхности планеты?!
– Так точно, господин консуляр-трибун! Выглядит очень подозрительно! Они явно что-то от нас скрывают.
Марцелл кивнул.
– Вот и я так думаю.
– …проследовать по транссолярной траектории над плоскостью эклиптики в сектор за орбитой Хордада. Там удалиться от Хордада на расстояние, предусмотренное международными соглашениями. Даем азимут и координаты…
– Мне необходимо подтверждение. Свяжите меня с нашим военным советником на Михре, легатом Тумидусом.
Пауза была вдвое больше прежней.
– Сожалею, но это невозможно. Советник Тумидус пропал без вести.
– То есть как это – пропал?!
Лицо командующего, обычно бледное, налилось кровью. На скулах вздулись желваки. Казалось, главный миротворец сейчас шагнет через космос прямиком в ОДЦ и собственными руками придушит столько республиканцев, сколько успеет.
– Господин консуляр-трибун!
Нервный возглас штурмана-навигатора заставил обернуться обоих: и командующего, и офицера-координатора.
– В околопланетном пространстве Михра зафиксирована мощная энергетическая аномалия. Объект движется в нашу сторону на полусвете. Курс…
– Общую связь по соединению!
Катон метнулся к пульту; с разгону нырнул в рабочую голосферу, дублируя команды голосом.
– Есть общая связь!
– Всем кораблям соединения: боевая тревога!

В это время Юлия говорила по гиперканалу с профессором Штильнером. Профессор сиял бриллиантом короны: на Квинтилисе его встретили по высшему разряду. Резиденция наместника, прием в честь гостя, пресс-конференция… Не избалованный вниманием, Адольф Фридрихович расцвел и помолодел. Чисто выбрит, причесан, трезв, как стеклышко, он даже говорить стал вполголоса, значительным баритоном, вынуждая собеседника прислушиваться.
Штильнеру благоразумно «забыли» сказать, что шумиха вокруг него, а главное – революционное открытие профессора, крайне выгодны в первую очередь именно помпилианцам. Если расовые качества станут передаваться по наследству при смешанных браках – император и сенат Помпилии, в отличие от других энергетов-монополистов Галактики, не заинтересованных в наплыве ублюдков-конкурентов, будут теми счастливчиками, кого обрадует увеличение количества «людей с клеймом».
В смысле, тех, кто клеймо ставит.
Пятизвездочный отель «Эгерия», мобиплан с личным пилотом, внимание ученых мужей Квинтилиса, лаборатория, переданная в единоличное распоряжение Штильнера – профессор рассыпался в благодарностях, обрушивая на Юлию один неуклюжий комплимент за другим. Чувствовалось: он мало-помалу начинает принимать тщательно спланированный триумф, как должное.
В глазах блестело предчувствие звездной болезни.
Такие изменения устраивали Юлию. Ей был нужен уверенный в себе, даже слегка надменный гений, а не опустившийся пьяница-шарлатан. Еще немного, и Адольфа Фридриховича можно будет без опасений показывать по визору.
– Голубушка! Я жду не дождусь, когда мы с вами увидимся, и я поцелую вашу благословенную ручку! Если вам нужен раб, возьмите меня! Преданней слуги вам не найти…
Хорошо, что профессор от возбуждения не понимал, что говорит. В рабе Юлия не нуждалась. Зачем ей пустоглазый робот вместо талантливого космобестиолога? Да и взять Штильнера в рабы, возникни у помпилианки такое сумасбродное желание, она бы уже не сумела.
– Вы преувеличиваете, профессор…
С начала разговора, повинуясь неясному посылу, она сузила трансляционный луч и включила экранирующий режим. Близнецы-гематры по-прежнему оставались в рубке. Но профессор видел только Юлию. Все остальное скрывалось от него серой пеленой одностороннего конфидент-поля.
Зато дети хорошо видели Адольфа Фридриховича.
– Одну минутку, профессор…
Юлия повернулась к гематрикам. И еле сдержалась, чтоб не охнуть. Привези таких деток, скажем, на Шаббат или Таммуз, покажи их лидерам движения «За чистоту!» – и те без колебаний подтвердят: наши, стопроцентные! Прочь сомнения! В креслах сидели маленькие копии взрослых Шармалей, Луки и Айзека. Лица – маски из воска, глаза – бутылочные донца; предельная скупость движений. Все от матери, ничего от отца.
Помпилианка дорого бы дала, лишь бы узнать: какие расчеты творятся сейчас в невообразимых мозгах близнецов? При виде родителя, которого им показали впервые в жизни?
– Хотите, я вас познакомлю?
– Нет, – хором ответили близнецы.
– Почему?
– Я боюсь, – спокойно призналась Джессика.
– Я тоже боюсь, – кивнул Давид.
– Чего?!
Близнецы промолчали. А Юлия поняла, что расчетов не было. Был страх детей перед далеким, незнакомым отцом. Для страха у близнецов не нашлось других выразительных средств, кроме ширмы псевдо-счисления.
– Не бойтесь, – она попрощалась со Штильнером и отключила гиперсвязь. – Я сама отвезу вас на Квинтилис и познакомлю с отцом. Уверена, он придет в восторг.
– Правда? – еле слышно спросила Джессика.
– Правда. Вероятность 100%.
– Такой вероятности не бывает.
– Бывает. Вы просто еще не всю математику изучили.
Их разговор прервал второй пилот. Он смотрел в навигационную сферу с таким выражением лица, будто увидел там свою бабушку, пляшущую на столе в солдатском борделе.
– Госпожа Руф! Взгляните…

V

– …Уходите! Скорее уходите! Он  движется к вам!
Вехден-диспетчер надрывался в гиперканале, но его уже никто не слушал. Гай Клавдий Марцелл улыбался, как всегда перед серьезной битвой. Его улыбка служила неиссякаемым источником легенд и анекдотов. От гнева минутной давности не осталось и следа. Кровь отхлынула от щек, складки на лбу разгладились. Лицо командующего можно было бы счесть благостным, если бы не острый, все подмечающий взгляд льдисто-голубых глаз.
Движения консуляр-трибуна сделались скупыми и экономными. Распоряжения – краткими и точными. Марцелл не спешил активировать координирующую голосферу флагмана. Пока ему вполне хватало докладов подчиненных, информации контрольных дисплеев и панорамы на обзорниках.
Ну и, разумеется, императивная связь с офицерами соединения через «клеймо». Очень полезная штука, когда необходимо координировать действия семи десятков кораблей.
– Объект наращивает скорость. 0,61 света… 0,67…
– Объект пропал! Не фиксируется ни в одном из диапазонов!
– Совершил РПТ-маневр? – робко предположил Лициний Катон.
– Нет. Он не успел разогнаться до субсвета.
– Разрыва пространственно-временной ткани не зафиксировано. Гипер-составляющая на финальном отрезке траектории отсутствует, – подтвердил штурман-навигатор.
– Тогда что же? Туннельный эффект?
– Скорее всего.
– Значит, это все-таки флуктуация?!
Забывшись, Катон задавал вопросы командующему, словно школьник, заглядывающий в рот всезнайке-учителю. Но консуляр-трибун не стал одергивать молодого обер-манипулярия. Пусть спрашивает, пока есть такая возможность. Главное, чтобы не запаниковал в боевой ситуации. Парень – честный служака. На труса не похож. Справится. А что волнуется, так это нормально.
Марцелл помнил, что перед своим первым сражением все время грыз ногти. Остальные детали забылись, а ногти остались. Обгрызенные до мяса, до болезненных заусенцев. Вот ведь шуточки памяти…
На последний вопрос подчиненного он не ответил. Консуляр-трибун никогда не спешил с выводами.
– Объект появился вновь! Он сократил дистанцию на треть…
– Продолжайте слежение.
– Объект приближается, наращивая скорость!
На обзорниках проступило светящееся пятнышко. Оно пульсировало, разгораясь, словно живое сердце. Погасло на миг, возникло снова, заметно ближе…
– За объектом обнаружен «мерцающий след»!
– Антис?!
Ответа не требовалось. «Мерцающий след» слегка искривленного, но быстро восстанавливающегося континуума оставляли за собой только антисы – и то далеко не все.
– Снимите энергетический отпечаток и сверьте с атласом.
Отпечаток волновой структуры антиса в «большом» теле строго индивидуален. По нему столь же легко идентифицировать исполина, как человека – по отпечаткам пальцев или рисунку сетчатки. Характеристики всех зарегистрированных антисов хранились в специальном атласе, который имелся в компьютере любого звездолета.
Но Гай Клавдий Марцелл и без атласа знал, с кем предстоит иметь дело. Двадцать семь лет назад ему исполнилось пятьдесят пять. Военный трибун, он командовал 4-й усиленной эскадрой Шестого Квинтилианского галерного флота, вторгшегося в систему Йездана-Дасты со стороны Конской Головы.
Как и сейчас.
Тогда их целью был не Михр, а Хордад. И шли они отнюдь не с «миротворческой миссией». Один из редких помпилианцев, кто посмотрел «Гнев на привязи», имея возможность сравнивать, Марцелл знал: режиссер не слишком исказил события.
Молча он глядел на обзорник. Да, очень похоже. За малым исключением: в тот раз позади Нейрама Самангана, лидер-антиса вехденов, развернулся в боевом порядке Второй Гвардейский флот Хозяев Огня.
Интересно, кто это сказал, что в одну реку нельзя войти дважды?

КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ

(знать бы, где и когда…) 

В луче света пляшут пылинки. Танец их прост и незатейлив. Они кружатся, взмывают, чтобы опуститься, сталкиваются, чтобы спустя миг разлететься в разные стороны. Прах к праху, свет к свету. За их танцем можно наблюдать вечно. Но вечность – фигура речи, не более. 
Во тьме космоса пляшут солнца. Танец их сложен и грандиозен. Они летят, вспыхивают, чтобы погаснуть, сжимаются, чтобы взорваться и прожечь насквозь шелковую подкладку мироздания. Мрак к мраку, свет к свету. Звезды-слоны, звезды-кони, звезды-олени – части вселенской карусели. Но карусель – фигура речи, не более. 
В органической каше, густо замешанной на страхе и страсти, булькают люди. Их бульканье похоже на кваканье жаб в пруду. Они кипят, развариваются, преют, сдабриваются маслом, ложатся бок-о-бок; ах, эти мелкие людишки заварят кашу, уж будьте уверены… Крупинка к крупинке, судьба к судьбе. Где-то там, в общей кастрюле, на дне – я. 
Я – тоже фигура речи. 
Не более. 

2-я эскадра; «Слава Помпилии», флагман-трирема  

– …Согласно атласу, это Нейрам Саманган!
– Спектр-фактура?
– Совпадение – 86%. Отклонения в пределах допустимого…
Голос второго навигатора дрожал от растерянности. Центурион отказывался верить собственным глазам. Но ошибка исключалась. Атлас, вне сомнений, надежен; а если бы барахлил дистанционный сканер, в базе данных просто не нашлось бы соответствия дефектному отпечатку.
Командующий молчал.
– Он же погиб три года назад! – не выдержал обер-манипулярий Катон.
– Он пропал без вести.
Ситуация складывалась, мягко говоря, нетривиально. Время до контакта с антисом еще оставалось, и консуляр-трибун распорядился:
– Сравните отпечаток с атласным эталоном по тонким линиям 2-го порядка.
На сверку ушло около трех минут.
– В рисунке линий 2-го порядка имеется 13% расхождений с эталоном. В видимой и инфракрасной…
– Достаточно, – прервал навигатора Марцелл. – 13% на 2-м порядке – ерунда! За три года отклонений могло накопиться и больше. Все мы меняемся, и антисы – не исключение. Зафиксируйте в борт-журнале: это лидер-антис вехденов.
Консуляр-трибун сел в командирское кресло и приложил ладонь к идентификатору, подтверждая свои полномочия. Секундой позже вокруг Гая Клавдия Марцелла сгустилась координирующая голосфера.
– Всем кораблям соединения: перестроиться в боевой порядок номер три! Транспортам и объекту два-восемь-бис – отойти под прикрытие. Направление движения сохранять прежнее.
Построение в боевой порядок номер три, иначе в «Орлиную крепость», будущие офицеры галерного флота начинали отрабатывать с первого курса военно-космической школы. Сперва на тренажерах и имитаторах. Позже – за пультами учебно-боевых кораблей под присмотром опытных инструкторов. Затем – в «лягушатнике», 1-м секторе за дальней орбитой, ограниченном для безопасности гражданских полетов «сетками» силовых полей и маячками.
К моменту выпуска маневр попадал в разряд действий, доведенных до полного автоматизма. Почистить зубы, застегнуть верхнюю пуговицу кителя, занять свое место в стенах «Орлиной крепости» – все это делалось без малейших раздумий.
Походный строй распался. Со стороны могло показаться, что помпилианцев охватила паника, что их галеры, превратившись в легкую добычу, хаотично мечутся в пространстве без плана и цели. Однако вскоре наблюдателю стало бы ясно: он жестоко ошибся. Транспорты со штурмовиками, крейсеры и корабли прикрытия с деловитостью муравьев спешили закончить возведение оборонительного муравейника.
В черноте космоса, подобно новорожденной микро-галактике, проступила величественная фигура, образованная десятками звездолетов. Крепость не зря прозвали «Орлиной». В сторону надвигающегося противника целился мощный, опасно загнутый на конце «клюв». В нем сосредоточилась основная ударная мощь соединения: крейсеры с плазменно-лучевым вооружением и торпедные галеры, способные поражать врага многоцелевыми квант-торпедами на субсвете. Впереди всех, являя собой острие «клюва», шло звено волновых истребителей – дромонов, оснащенных энергопушками-сифонофорами, разрушителями полевых структур флуктуаций континуума.
Или, если угодно, антисов.
По бокам, прикрывая с флангов идущие позади транспорты, развернулись два «крыла» – корабли энергетической поддержки. Они обеспечивали накрытие соединения коллективным защитным полем.
– Внимание! На нас движется вехденский антис. Приготовиться к отражению возможного нападения. Огонь без моего приказа не открывать. Мы не станем атаковать первыми. Включить комплексное экранирование. Кораблям энергоподдержки: активировать «плащ». Уровень – максимальный.
«Хорошо, что у нас свежие рабы», – подумал Лициний Катон, ныряя в дублирующую голосферу. Сейчас, когда консуляр-трибун принял командование, на обер-манипулярии лежал контроль синхронизации действий соединения. Пока его вмешательство не требовалось; но если начнется бой…
«Неужели провокация? Инсценировали гибель лидер-антиса, выждали три года, объявили о создании мятежной республики, пригласили нас – и выпустили «мертвого» антиса навстречу… Куда смотрели наши спецслужбы? Проморгали? Нет, слишком сложно, слишком громоздко…»
Катону было страшно. Он очень старался не думать о том существе, которое двигалось в космосе на перехват помпилианских эскадр. Антис представлялся молодому офицеру стихией, вырвавшейся из-под контроля, эдаким космическим торнадо, чудовищем, скорее состоящим в родстве с флуктуациями континуума, нежели с людьми. Трудно поверить, что антисов в муках рожали слабые женщины…
Обер-манипулярий считал себя готовым ко всему. Но от одной мысли, что их соединение вот-вот может вступить в бой с этим , его прошибал холодный пот. По сотому разу Катон перепроверял динамику потоков энергии, конфигурацию строя, готовность систем вооружения и защиты, дублирующие контуры, связь… И вспоминал, как за неделю до приказа выдвигаться к Михру вдруг засуетились сервус-интенданты. Они лихорадочно проворачивали на рынке «Чвенгья» сделки, легальные и не слишком, по массовой закупке «свежатины». Рабы переправлялись на Квинтилис, где их толпами клеймили специально обученные сервус-контролеры – и загружались в ходовые отсеки галер взамен списанного энергоресурса.
«Отработка» шла на вторичный рынок по бросовым ценам.
Спешная замена «истощенных аккумуляторов» на свежие подтверждала яснее ясного: готовится серьезная операция. Не тупое зависание на орбите Михра, а кое-что повеселее. Качество рабов говорило само за себя: отменные, непользованные, больше половины – с какой-то варварской планетки, не числившейся в списках Лиги. На захолустный «огород», по слухам, недавно совершили дерзкий налет маландрины под началом Гая Октавиана Тумидуса и Тита Эмилия Сальвия.
Нового ресурса эскадрам должно было хватить года на три, никак не меньше.
Рядом, сквозь зубы, чтобы не услышал командующий, выругался второй навигатор. Совсем еще мальчишка, месяц назад он с отличием закончил военно-космическую школу на Китте и получил назначение на «Славу Помпилии». Предел мечтаний курсантов ВКС! Особенно когда в ушах до сих пор звучит вдохновляющая речь гард-легата Тумидуса, малого триумфатора и кавалера ордена Цепи!
Несколько минут назад юный центурион услышал, что легат Тумидус пропал без вести. На республиканском Михре, куда они направляются «творить мир». Навигатор был уверен: кто-то за это поплатится! Живая легенда, ветеран дюжины войн и сотни локальных конфликтов, консуляр-трибун Марцелл не спустит подлым вехденам…
– До контакта десять… девять… восемь…
На обзорниках разгоралась звезда. Надвигаясь, она затмевала полыхание космача-Йездана. Лициний Катон ощутил, как струйка пота сползает ему за шиворот. Обер-манипулярий подался вперед, кончиками пальцев в тысячный раз проверяя узлы энергетической «паутины», накрывшей соединение.
– Два… один…
– Контакт!
Вспышка. Обзорники на миг слепнут. Перед глазами плывут алые круги. «Паутина» в сфере отчаянно дергается под пальцами. Кажется, в нее с размаху угодил гигант-шершень – крылатый тигр с ядовитым жалом. Нити рвутся, отдаваясь в ушах треском помех.
– Антическая атака!
– У нас потери! Дромон ноль-девять поврежден! Ноль-одиннадцатый и ноль-семнадцатый не отвечают!
– Пробоина в энергощите!
– Всем кораблям соединения: мы атакованы. Боевым расчетам: зафиксировать цель. Режим концентрированного удара. По моей команде…
Улыбка консуляр-трибуна превратилась в волчий оскал.
– Огонь!

3-я эскадра; «Муций Порсенна», торпедная галера класса «Н-16»  

– Боевая тревога!
Акуст-линзы разразились сиреной.
– Экипажу – занять места согласно расписания! Офицерам сервус-контроля – обеспечить дублирование энергоснабжения систем корабля!
– Штурману-навигатору – подтвердить расчет изменений курса…
– Готовность бортовых систем вооружения…
– Есть!
Когда такая суматоха, прости Господи, кому интересен раб, один из многих, который в данный момент сидит на дубль-блоке в навигаторской рубке? Никому, кроме этого самого раба.
Зато его интерес – козырный.
Яша Буранчик из Жмыхова, брачный аферист, а в сложные времена застоя на любовном фронте – шнифер-домушник, даже на аэроплан смотрел с недоверием. Поди полетай на крыльях из фанеры! Если бы кто-нибудь, пусть даже уважаемый на казенном хипише Мотя Карамбуц, сказал Яше: «Буранчик, тебя возьмут черти катать по тому свету на дредноуте!» – Яша ответил бы: «Мотенька, оставьте! Самый лысый в мире мудрец, и тот, случается, тычет пальцем мимо ноздри!»
Тогда Мотя, хлопнув Яшу по плечу, добавил бы: «Ай, балабус, вечно у тебя шуточки!» – а Яша, хлопнув в ответ полстакана горькой на хрене, вздохнул бы: «Мотенька, вы знаете меня не первую ходку! Я могу хохмить в петле, в кутузке, на пере у Злюки Евдыря. Но боже ж мой, я согласен обойтись без хохм! А также без петли, кутузки и пера. Вы верите мне, Мотенька?»
В чертову карусель, закончившуюся сумасшедшим тем светом, Буранчик угодил, когда вернулся с гастролей в Жмыхов – проведать старенькую маму. Мама, чтоб она жила сто пятьдесят с закуской, очень серчала на сына. Надо было сделать маме приятное. Хотя в нынешней бузе, когда выгодней стрелять, чем окручивать сдобных вдовушек, а банда Грыця Штуцера, в прошлом – конокрада, теперь – атамана, называется Освободительной Армией Приморья, никто не спешит проведывать стареньких мам лишний раз.
Яша был добрая душа. Он рискнул и ошибся.
Пол-Жмыхова, не про вас будь сказано, разбил паралич, и черти грузили народ в свои таратайки, как рыбаки – скумбрию и кефаль в шаланды. Буранчик почти ничего не запомнил. В памяти отложились какие-то огрызки: звонит колокол в соборе, броненосец «Победа» лупит по врагу из всех калибров, казаки влетают в город со стороны Макеевки… Чистая война, чтоб ей икнулось! Честно говоря, Яша не был до конца уверен, что он все это видел, а не услышал позже от Федьки Бобыленко. Собрат по несчастью, Федька врал, будто глушил чертей лопатой, на пару с батей и младшим братаном. Батя, мол, шмалял из обреза и геройски погиб, братану не пойми чем сожгло голову, а последнего из Бобыленок, лишившегося чувств, взяли в плен.
За компанию с другими жмыховцами.
– Флагман – «Муцию Порсенне»! Поставить в фиксируемом секторе «дымовую завесу»…
– Баланс радиационных эмиссий?
– Есть!
– Навигационный дефлектор?
– Создана сеть аннулирующих ядер!
– Обеспечить дубль-контур питания орудий…
Ой, Яша ничего не понимал, кроме одного: у чертей начался пожар. Он цеплялся за ручки «щипачихи» (так Буранчик с самого начала окрестил рукастое устройство), молился доброму боженьке и вспоминал начало плена. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, черти оказались не в пример добрее солдат-охранников на казенном хипише. А уж в сравнении с полицмейстером Хлебовым, человеком буйного нрава… Плевать черти хотели на Яшу, и Яшу это вполне устраивало. Бить не били, кормили сносно, хотя, скажем без обиняков, мамины зразы с мясом Буранчик кушал с бОльшим смаком; работой тоже не слишком мучили. В основном заставляли сидеть, держась за поручни, которые прилипали к ладоням, и все.
Если б не заворот мозгов, регулярно случавшийся во время сидения, Яша счел бы тот свет – курортом. Поначалу он ни слова не понимал из чертячьих разговоров, и очень боялся, что пропустит важное. Но после первого заворота мозгов, когда восемь близнецов в касках с петушиными гребешками схватили Яшу в зимней степи, связали веревками и выжгли на заднице клеймо, словно пастухи – молодому бычку… Очнувшись, Буранчик проверил себя и никакого клейма не нашел. Зато приказы чертей с этого момента сразу стали понятными: Яша подчинялся, не задумываясь, и радовался.
Мама говорила: «Не трогай лихо, и будет тихо!»
– Торпедный отсек! Даю координаты цели…
– Флагман – «Муцию…»

2-я эскадра; «Слава Помпилии», флагман-трирема  

Звезда полыхнула, как миниатюрная сверхновая. Казалось, «Орлиная крепость» обречена. Энергощит прогнулся, треснул в десятке мест, но выдержал. Опаляя галеры жгучими протуберанцами, звезда скользнула выше, пронеслась между «крыльями»…
Сейчас она стремительно удалялась.
Вослед взбесившемуся светилу с опозданием ударили плазматоры и сифонофоры дромонов. Большое тело  антиса вскипело, из него полетели клочья. Впрочем, было непохоже, чтобы космический исполин получил серьезные повреждения.
– Соединению: выполнить изнаночный маневр!
Классическая перегруппировка «Орлиной крепости»: при смене направления атаки «клюв» распадается надвое, раскрываясь двумя новыми «крыльями». А прежние «крылья» складываются в «клюв», нацеленный в противоположную сторону. При этом слабо защищенные и неповоротливые транспорты снова оказываются под прикрытием.
«Паутина» щита под пальцами Лициния Катона выворачивалась наизнанку. Обер-манипулярий лихорадочно стягивал и подбирал провисающие нити, связывал обрывы, создавая новые узлы, перераспределял энергопотоки… Сейчас он напоминал себе кукловода, работающего с марионеткой-сороканожкой: движения невероятной сложности требовали от координатора виртуозности подлинного мастера.
Шершень прорвал паутину и ушел. У паука-Катона оставалось мало времени, чтобы залатать прорехи: шершень вот-вот вернется. Теперь помпилианцы встретят антиса во всеоружии. У миротворцев развязаны руки: антис вехденов атаковал первым. Они имеют полное право защищаться, обрушив на агрессора всю имеющуюся огневую мощь!
Навигационные приборы сбоили, связь барахлила. На обзорниках роились помехи: галеры угодили в «мерцающий след» антиса, где искаженный континуум не успел полностью восстановиться. Тело Катона то делалось легким, почти невесомым, готовое воспарить к потолку рубки, подобно надувному шарику, то грузно оседало в кресло – наваливалась непомерная тяжесть.
Гравитация была здесь ни при чем. Это человеческая психика – тонкий, чувствительный к посторонним воздействиям инструмент – давала аберрации, создавая комплекс ложных ощущений.
– Цель исчезла. Приборы ее не фиксируют.
– Противник выполняет разворот. Он объявится прямо перед нами, из «червоточины», – консуляр-трибун знал, что говорит. Он хорошо помнил битву почти тридцатилетней давности, вошедшую примером в большинство тактических учебников. – Всем расчетам: готовность дать залп по моей команде.
Лициний Катон завершил восстановление энергощита за секунду до того, как обзорники вновь ослепли. «Червоточина» извергла антиса перед самым «клювом» успевшей завершить перегруппировку «Орлиной крепости».
– Огонь!!!
Огонь, встречающий атаку лидер-антиса Хозяев Огня – убийственная тавтология, столкновение двух подобных стихий, рвущих друг друга на части. Можно было поклясться, что перед залпом эскадр ВКС Помпилии не устоит ничто во Вселенной. «Крепость» изрыгнула сплошную стену пламени, коверкая пространство и искажая время. Континуум вскипел рытвинами, норовя дать трещину. Потоки безжалостного излучения, буйство плазмы; мощные волновые пучки слились в единый безумный смерч – и обрушились на противника.
Обзорники горели окнами в преисподнюю. Экраны обещали вот-вот лопнуть раскаленными пузырями, впуская в недра кораблей хаос, воцарившийся снаружи. Приборы сошли с ума. Акустические линзы исторгали дикий вой, словно в космосе бушевал настоящий ураган. Катон ощутил удар: виртуальный или физический, он не знал. Пальцы, контролировавшие проекцию «паутины» в голосфере, обожгло, будто по нитям пронесся разряд электричества.
Обер-манипулярий до крови прокусил губу: руки горели от боли.
Сфера превратилась в кипяток.
– Защита прорвана! Противник в «крепости»!
Никто не понимал, как антису удалось уцелеть после «дружеской встречи». Нейраму изрядно досталось: блудную звезду буквально разметало на протуберанцы. Огромной кляксой она размазалась в пространстве, силясь опять собраться воедино.
Но ни залп, ни повреждения не остановили антиса.

3-я эскадра; «Муций Порсенна», торпедная галера класса «Н-16»  

– Даю параметры маневра!
– Уводите транспорт-пентеры! Повторяю: уводите…
Этот заворот мозгов был сильнее прежних. Яша улетел в море, на палубу чертовского баркаса, и так улетел, что потерял все остальное. Залив кишел кораблями, мечущимися туда-сюда. Весла пенили воду; над головой воробышками летали камни, пущенные из здоровенных рогаток.
Кое-где море горело, как в сказке про глупую синицу.
Очень захотелось убежать, но Буранчик не двинулся с места. Ой, мама, ты так хотела, чтобы твой сын стал шарманщиком, или директором кукольного театра… Мамочка, почему я тебя не слушал? Вжав голову в плечи, он трясся всем телом. Лишиться чувств было бы за счастье, думал Яша. Прыгнуть за борт? – на дне тихо, на дне нет шухера, и никто не требует от утопленника страшных геройств…
Наверное, он сошел с ума. Потому что в небе над морем, там, где минутой раньше светило обалдевшее солнце, вспыхнула огненная собака. Кудлатый волкодав, свитый из жгутов пламени, пикировал на корабли. Хлопали крылья, растущие из спины пса. С клыков на палубы текла бурлящая от жара слюна. Воздух нагрелся, как в бане, вода готова была закипеть.
Часть камней угодила адской зверюге в грудь; увы, это ее не остановило. Над верхушками мачт собака вдруг развалилась на части – верней, на целую стаю псов помельче. Самый крупный, должно быть, вожак, грудью ударился о борт флагмана – тот загорелся, черти начали суетиться, гася пожар… Остальные собаки жгли, что попадется, рыча от ярости. Яшин баркас чудом избежал их зубов. Ливень стрел не мог погасить адских псов: от ран они только разгорались сильнее.
Опять собравшись воедино, собака взмахнула крыльями, набирая высоту. За ней тянулся шлейф дыма, раздваиваясь на манер ласточкиного хвоста. Стрелы вязли в дыму, словно он был плотней, чем казался.
– Уходите от прямого столкновения!
– Расчетам плазматоров – стрелять на упреждение…
– Пробоина в ходовом отсеке…
– Квант-торпеды – пли!..
Яша засмеялся. Он еще хохотал, вздрагивая и роняя слезы, когда огненная собака пошла на второй заход. В пламени, охватившем «Муция Порсенну» от киля до верхушек мачт, некоторое время слышался его дикий хохот, но вскоре корабль сгорел без остатка, и раб Яков Буранчик, в прошлом – брачный аферист с планеты, ничего не знавшей о существовании Галактической Лиги, отправился далеко-далеко – проведывать старенькую маму, которая не пережила известия о трагическом исчезновении сына.
Если бы на похоронах Марии Буранчик присутствовал некий Лючано Борготта, он бы узнал покойницу. Они встречались: старая женщина и невропаст. Помнишь, кукольник? Стол в горнице был накрыт белой кружевной скатертью, в углу темнели лики святых, а в смежной комнате на кровати лежала парализованная старуха. Индикатор годности дал «красный свет», и вы оставили старуху в покое – такая «ботва» не интересовала хозяина Тумидуса.
Вселенная тесна.
Копни поглубже – все друг с другом знакомы.

2-я эскадра; «Слава Помпилии», флагман-трирема  

Пламенные когти протуберанцев разорвали энергетический экран. Силовые линии защитного поля лопнули – и, конвульсивно дергаясь, антис ухнул внутрь «Орлиной крепости». Транспорты разметало соломой на ветру. Звезда, сошедшая с ума, бесновалась в центре боевого построения помпилианцев, круша все вокруг. Беглый огонь с десятков кораблей не давал результата: приборы наведения сбоили, три четверти выстрелов не достигали цели.
Наконец инерция движения, которую Нейрам Саманган каким-то чудом преодолевал едва ли не полминуты, унесла чудовище прочь.
Мгновением позже, выйдя из ступора, заработала система гиперсвязи.
– На связи – Хордад! Повторяю: на связи – Хордад! Командиру группировки ВКС Помпилии, вторгшейся в систему Йездана-Дасты. Передаем ультиматум кея Ростема I (да восияет свет владыки над миром!), Верховного Главнокомандующего Вооруженными силами империи Хозяев Огня. Мы, кей Ростем I, требуем немедленно прекратить боевые действия и покинуть систему. В противном случае…
Консуляр-трибун по-прежнему улыбался.
– …будете уничтожены. Довожу до вашего сведения, что с Хордада по тревоге поднят Второй Гвардейский флот наших ВКС. Вам дается семьдесят пять стандарт-минут на исполнение ультиматума. Повторяю…
«Добили бы гада из межфазника, и делу конец!» – с тоской думал Лициний Катон. Он знал, что идея не выдерживает никакой критики. Пока антис бесновался в руинах «крепости», из межфазника стрелять было нельзя: рикошетом накроет своих же. А потом враг ушел – и стало поздно.
Но проглотить ультиматум, не сопротивляясь хотя бы в мыслях…
Повинуясь жесту консуляр-трибуна, голос вехдена умолк. Потянулись секунды вязкой, вынуждающей судорожно сглатывать слюну тишины.
– Соединению приготовиться к выполнению РПТ-маневра. Мы покидаем систему. Строй – походный. Рассчитать форсированную траекторию разгона перпендикулярно плоскости эклиптики. Азимут…
Гай Клавдий Марцелл провел ладонью по лицу, стирая улыбку.
– Доложите повреждения и потери. Эвакуировать экипажи кораблей, которые не имеют возможности совершить РПТ-маневр.
Старый солдат умел держать удар.
И лучше других понимал, когда надо отступить.

Либурна «Герсилия»  

– Навигационная система вышла из строя. Я не могу определить наши координаты и траекторию движения. Знаю только одно: нас уносит от основных сил. Прочь из системы.
«Герсилия», кувыркаясь беспомощной жестянкой, быстро удалялась от изрядно потрепанных миротворцев.
– Они готовятся к РПТ-маневру, – оценила ситуацию Юлия. – Свяжитесь с флагманом. Или с любым другим кораблем.
Второй пилот виновато развел руками.
– Не могу, госпожа. Связь не работает.
– Тогда хотя бы выровняйте корабль! Сколько можно кувыркаться?!
Внешне «Герсилия» выглядела не слишком пострадавшей. Обшивка цела, герметичность корпуса не нарушена. Системы жизнеобеспечения функционируют, никто из экипажа не погиб. Могло быть и хуже: Юлия припомнила «Нейрам». По иронии судьбы, ее либурна сейчас терпела бедствие по вине того же самого антиса.
– Нарушена энергосистема. Неполадки в блоке трансформации. Энергия от рабов поступает, но на двигун не передается. Такое впечатление, что кто-то пытался перехватить контроль над рабами. Перехват не состоялся, но разладился транс-блок.
– Переключитесь на накопители! У нас есть энергорезерв. А я распоряжусь насчет ремонта и наладки…
Навигатор со вторым пилотом промолчали. Оба не могли отвести глаз от приборов, чьи показания начали меняться с невероятной быстротой. На обзорниках чернота космоса, усеянная звездами, подергивалась в конвульсиях. Кто-то большой и уверенный деловито сворачивал пространство в трубку.
– Нас несет в «червоточину», – безжизненным голосом сообщил Антоний.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
ШЕОЛ

ГЛАВА ШЕСТАЯ
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ШЕОЛ!

I

– Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!
«Хорошенькое начало… как нельзя кстати…»
– Сдохнуть мне в канаве! Ненавижу!!!
«Гай сошел с ума, – отстраненно подумал Лючано, стараясь не заострять внимание на здравии своего собственного рассудка. – Сейчас начнет биться головой о пальму. И наверняка сломает. Пальму, в смысле: голова у нашего вояки крепкая…»
Зрение сбоило, отказываясь подчиняться в полной мере. Зрачки, белки и радужка (что там еще?) обрели странную избирательность. Взбешенного легата он видел отлично. До хруста сжав кулаки, брызжа слюной и налившись дурной кровью, как ядовитый помидор, Гай Октавиан Тумидус отчаянно ругался на помпилианском. Пальму рядом с легатом Лючано тоже видел хорошо. Даже слишком хорошо: от резкости изображения его подташнивало. Волоски на шершавом стволе, прожилки резных листьев, морщинистые складки коры…
Из глубин памяти всплыли непрошеные строчки:

– Волосат и грозен ствол у пальмы!
– Ствол мой волосатей и грознее!

Два десятка лет назад. Кемчуга. Выгодный заказ, благодаря которому он заработал первую ходку. Острова в океане. Поэты-каннибалы. Пальмы. Помпилианец, кипящий от ярости…
Пальма и кипящий от ярости помпилианец наличествовали. А дальше все сливалось в мутно-зеленую кашу. Взгляд увязал в ней, теряя силы. Местами в каше попадались светлые или темные пятна. Идентификации они не подлежали. Рассмотреть что-либо дальше пяти шагов – подвиг, непосильный для человека.
Куда их занесло? В джунгли? Какая это планета?!
– Я предатель! Изменник! Я жег корабли Помпилии! Я убивал своих!! Я!!!
Гай был страшен и жалок. Даже в кошмарном сне Лючано не мог представить себе железного легата, бьющегося в истерике. Вспомнился приступ Юлии: «Я заслужила! Я виновата! Я должна страдать!..» Неужели у Гая такой же кризис? Как там говорила госпожа Руф? Расовая шизофрения? Нет, Юлия – особый случай. Тумидуса никто не подвергал ступенчатому обезрабливанию…
– Замолчите, Гай! Хватит!
Легат развернулся с быстротой молнии. Безумный взгляд ударил Тарталью в грудь, заставив отшатнуться.
– Борготта?! Вы?!
«Сейчас он меня убьет…» Фигура легата превратилась в размытую тень. Продолжая отступать, Лючано пытался протереть глаза, раз за разом натыкаясь пальцами на что-то твердое. Очки! Хваленый «фотохром-полиморф» разладился.
Бракоделы хреновы!
Он сорвал с себя очки, словно бинты после операции – и заморгал, рыдая от рези под веками. Окружающий мир, обретя четкость, рухнул на него буйством красок и форм. Листья, стебли, побеги, цветы – везде, всюду, со всех сторон. Напольные кадки, полки с горшками из пластика; тщательно взрыхленные клумбы…
Оранжерея!
Вот-вот из зарослей ларгитасской повилики объявится сатрап Пир Саманган с ножницами в руках: отрезать лишние, мешающие державному цветению головки…
Сатрап не объявился. Зато под древовидным папоротником («Юрган-IV, кнемидария, семейство циатейных», – гласила табличка на кадке) обнаружилась пара вехденов: Бижан и Заль. Будто затравленные волки, музыканты-диверсанты озирались по сторонам, каждую секунду ожидая нападения. Они напоминали пациентов лечебницы для душевнобольных, сбежавших в больничный сад под влиянием усилившейся паранойи.
«Малыш, – утешил маэстро Карл, – ты выглядишь не лучше.»
Легат тоже увидел вехденов. Казалось, помпилианца сейчас хватит удар, либо он «спустит пар», разорвав Хозяев Огня в клочья голыми руками. Никакая спецназовская подготовка не спасет. Бешенство, переполняя Тумидуса, требовало немедленного выхода.
– Где мы находимся? Кто вы такие?
На голос обернулись все.
Возле куста михрянского дрока, пестревшего лимонно-желтыми соцветиями, стоял юноша, внешне очень похожий на Нейрама Самангана. Знакомая роба «овоща», сплошь в пыли и копоти, смотрелась на нем, как десантный камуфляж на дирижере симфонического оркестра. Лицо, шея, крепкие кисти рук и босые ноги парня выглядели идеально чистыми. Словно, выбравшись из ванны, он смеха ради нарядился в грязные обноски.
«Если парнишка искупался, – хихикнул Добряк Гишер, – то в молодильном эликсире, не иначе. Я бы тоже от такой ванны не отказался!» Старый экзекутор был прав. Человек выглядел лет на двадцать. Имей Нейрам сына…
«Разуй глаза, малыш! Это Нейрам и есть. Клянусь чем угодно, он больше не «овощ»! Разговаривает, жестикулирует; мимика вполне осмысленная…»
Еще не веря до конца, Лючано с жадностью голодного, дорвавшегося до еды, ощупывал взглядом лицо антиса. Живое, юное лицо. Настороженность и удивление в карих глазах. Карих , а не голубых! Насупились густые брови, залегла морщинка на переносице…
Отрешенно-безучастная личина канула в небытие.
– Пульчинелло! Чертова ты кукла! Ты вернулся!
Лючано едва не кинулся на шею бывшему подопечному.
– Куда – вернулся? Кто вы такой? – молодой человек выставил руку ладонью вперед, сдерживая порыв кукольника. – Я требую объяснений! Чем закончилось сражение?! Я не помню… я, наверное, нездоров… я плохо себя чувствую…
В устах антиса это звучало глупой шуткой.
– Ты не помнишь, чем закончилось сражение? Забыл, скотина?!!
О, Гай Октавиан Тумидус нашел виновника. Лидер-антис вехденов – вот кто несет ответственность за случившееся! За разгром двух помпилианских эскадр, за сожженные галеры… за его, легата, вынужденное предательство, наконец!
– Ах ты, дэвий выкормыш!
Плевать было Тумидусу, что перед ним антис. Слюной, кровью, желчью – плюнуть и растереть. Перейди Саманган-младший в волновое состояние – пожалуй, и это не смогло бы остановить легата.
Убить – да. Утихомирить – нет.
Ураганом, тайфуном, псом-волкодавом, сорвавшимся с цепи, он пронесся мимо опешивших вехденов и обрушился на антиса. Нейрам только и успел, что закрыться руками, спасая лицо, и втянуть голову в плечи. Стервенея, Тумидус заработал кулаками, как машина-сваебойка.
– За что?! – вскрикнул антис, пятясь от бешеного легата. – Я вам ничего…
Ответом ему был новый град ударов.
– Вы сумасшедший! Сейчас же пре… к-кре… Ы-х-х-х!..
Помпилианец нашел-таки брешь в обороне противника. Кулак, угодив в солнечное сплетение, вышиб воздух из груди молодого человека. Нейрам задохнулся, хрипя, взревел разъяренным медведем и сгреб Тумидуса в охапку, желая зашвырнуть куда подальше. Сгрести вышло, даже очень неплохо вышло, а зашвырнуть – увы. В итоге короткой возни упали оба. И покатились по полу – вопя, ругаясь, сшибая горшки с цветами, снося кадки с карликовыми эвкалиптами…
«И это – опытный борец? Ученик Мансура Гургина?» – изумился Лючано.
Вся ловкость и сноровка антиса куда-то подевались. Сила осталась, а что толку? Парень, сцепившийся с Гаем, ничем не напоминал белокурого Пахлавана Качаля, который сражался в «очаге» сперва с гибким брамайном, а там – и с Фарудом Сагзи. Неужели «волшебный ящик» врал, приукрашивая действительность? Или Нейрам не хочет всерьез ломать помпилианца?
Помнит о «человеческой хрупкости»?
Противники бессмысленно возились на полу, с головы до ног измазавшись в жирной грязи. Земля высыпалась из кадок и вазонов, смешалась с человеческим потом; она липла к одежде, телам, разгоряченным лицам. Надо было что-то делать, но Тарталью словно парализовало. Он стоял, смотрел – и молился, чтобы легат не причинил антису серьезного ущерба, спровоцировав выход в большое тело . Для того ли чудом спаслись на Михре, чтобы пропасть здесь, не пойми где, ни за чих собачий?
«Может, это райские кущи? Мы сгорели там, над воронкой, прошли огонь чистилища, трансформировав его в сознании, преобразовав в бой с галерами – и сподобились мирной оранжереи вовеки веков? Которую сами же и поганим гнусными сварами?»
Идея загробной жизни не выдерживала никакой критики.
Оказавшись сверху, Нейрам навалился на противника всем своим немалым весом. Тумидус, крякнув, вывернулся змеей, наотмашь ударил локтем. Брызнула кровь. Антис хлюпнул разбитым носом. В ноздрях его лопались багровые пузыри. Пользуясь моментом, легат ткнул растопыренными пальцами Самангану в глаза. К счастью, в последний момент Нейрам успел перехватить запястье Тумидуса. Но когда он попытался взять врага на болевой, помпилианец с рычанием впился зубами ему в предплечье.
Оба чихали: раздавленные листья одуряюще пахли.
В любом мало-мальски коммерческом боевике из драки помпилианского гард-легата и вехденского борца-антиса сделали бы захватывающее шоу. Серии ударов ногами в голову, идущие по космическим траекториям; блоки, захваты, подсечки, нырки, уходы… Полюбуйтесь, господа постановщики! Вот как это бывает на самом деле. Два существа, быстро теряя человеческий облик, катаются по полу. Идея-фикс: выдавить чужой глаз, сломать палец, откусить ухо, в идеале – свернуть шею. Жаль, получается не очень. Грязь, кровь, бульканье, надсадное хрипение…
Нравится?
Принять участие не желаете?
– Эй, кто-нибудь! Уберите этого психа!
Ага, вот и желающие.
Отчаянный призыв антиса возымел действие. Бижан с Залем, опомнившись, бросились разнимать драчунов. Лючано поспешил к вехденам на помощь. На полу немедленно образовалась «куча мала». Кто-то больно въехал спасителю каблуком по голени, и еще раз – коленом по ребрам.
– Меня-то за что?! – возопил Тарталья.
И вцепился в бывшего хозяина, как клещ – не отдерешь.
– Гай, это я! Я, Борготта! Прекратите! Отпустите Нейрама!
Гай сопротивлялся: молча и сосредоточенно.
– Он – антис! Вы все равно его не убьете до конца! – формулировка оставляла желать лучшего. Но сейчас было не до риторики. – Прекратите, я сказал! Да что ж ты, мать твою…
Легат желал драться, и конец разговору. Антис тоже пылал праведным гневом: хорошо хоть, в фигуральном смысле. С огромным трудом, общими усилиями удалось их растащить. Сидя один на треснувшем горшке, другой – на поверженном стволе юрганской кнемидарии, противники тяжело дышали, сверля друг друга (точнее, враг врага!) ненавидящими взглядами.
Антис с осторожностью потрогал разбитый нос. Скривился, мрачно уставившись на измазанные в крови пальцы. Бижан протянул ему резной лист, сорванный с ближайшего куста, и Нейрам начал угрюмо вытираться. Лишь сейчас он обратил внимание на собственную одежду. Черты лица антиса сложились в обиженно-недоуменную гримасу. «Во что меня нарядили?! – явственно читалось на нем. – И, главное, зачем?!»
Да он действительно мальчишка! – окончательно дошло до Лючано. – Юный, неопытный, зеленый… Как же так?
Впрочем, невропаст уже знал ответ.
– Это пленный? – поинтересовался антис у сородичей, ткнув рукой в адрес легата. Нейрам говорил на унилингве: чтобы Тумидус тоже понял вопрос. – Почему без конвоя?
– Я тебе покажу «пленного», щенок! – взорвался легат.
Но Лючано был начеку, удержав бешеного вояку.
– Отпустите меня, Борготта! – потребовал Тумидус почти нормальным голосом.
От него разило потом. Странное дело: антис практически не пах, будто стерильный, а от легата несло зверем, как если бы он неделю не мылся.
– Не отпущу, пока вы не успокоитесь.
Помпилианец с изумлением покосился на кукольника через плечо. Таким тоном бывший раб с ним еще не разговаривал. Да и то сказать, все когда-то случается впервые…
– Дайте обещание, что не станете лезть в драку, – в восхищении от собственной наглости, заявил Лючано. – Тогда отпущу.
Тумидус сдался.
– Обещаю, чтоб вы сдохли, – буркнул он.
И потух, словно в его внутреннем «реакторе» кончилось топливо.

II

– Кто-нибудь объяснит мне наконец, что здесь происходит?!
– Мне и самому хотелось бы это знать, – пожал плечами Тарталья. – Ты нас куда-то забросил…
– Я?!
Нейрам в растерянности оглянулся на соотечественников, ища поддержки. Увы, те дружно закивали, подтверждая сказанное.
– На Михре ты ушел в волну – и прихватил нас с собой.
– Это не-воз-мож-но, – раздельно, по складам, произнес антис. Так разговаривают с умственно неполноценными. – И вообще, при чем тут Михр?! Помпилианский флот, подлым образом нарушив международные соглашения, двигался к Хордаду. Я стартовал с Фравардина, вышел им навстречу. Они первыми открыли огонь…
– Врешь! – не выдержал Тумидус.
На сей раз «хватать и не пускать» пришлось Нейрама: обвинение во лжи вспыльчивый антис воспринял, как вопиющее оскорбление. Но трубач с гитаристом справились.
– Это ты первым атаковал наши эскадры! Подлым образом? Вот-вот, как гнусный подлец, напал на миротворческий контингент…
– Миротворческий?!!
– Да! Наши корабли вошли в систему по просьбе Михрянской республики…
– Республики? Михрянской?! Ах ты, провокатор!
– Стоп, стоп!
Кинувшись вперед, Лючано оказался между легатом и антисом. Прямо перед носом свешивались гирлянды тилонской буддлеи. Белые цветы напоминали хлопья снега. Медвяный аромат перебил запах пота, исходивший от Тумидуса.
Кукольник сделал глубокий вдох.
– Какой сейчас год? Нейрам, как ты думаешь?
Антис уверился: он угодил в компанию душевнобольных. И решил лишний раз не нервировать скорбных рассудком. Чего доброго, снова драться полезут!
– 1247-й год Космической Эры, – осторожно ответил он, заранее ожидая подвоха. – Или 65 711-й по нашему летоисчислению.
«Малыш, поздравляю! – не выдержал маэстро Карл. – Ты угадал. Помпилианский флот вторгается в самое сердце империи Хозяев Огня. Нейрам в большом теле  спешит на перехват… Сегодняшняя битва в его мозгу наложилась на ту, прошлую. Твой Пульчинелло стряхнул последствия роботизации. Стал прежним. Но – не сегодняшним. Это у нас, простых смертных, déjà vu проходит без видимых последствий. А у него… Ты видишь перед собой Нейрама Самангана, каким он был давным-давно, сразу после знаменитой битвы под Хордадом. Здорового, бодрого; еще не зараженного отравой куим-сё. Возвращаясь в малое тело , он восстановил себя по былой матрице. Вернулся назад во времени – и телом, и разумом, ибо антисы, подобно флуктуациям, их не разделяют. Правда, мир вокруг успел изрядно измениться…»
– Вы ошибаетесь, почтенный Нейрам.
Хотя Саманган выглядел гораздо моложе Бижана, у трубача язык не повернулся обратиться к лидер-антису вехденов, как к равному или младшему.
– Сейчас 1274-й год Космической Эры.
– Со дня битвы при Хордаде, – поддержал командира лохматый гитарист, – прошло более четверти века.
– Вы меня разыгрываете? Это какое-то шоу? Скрытая камера? Извините, но я не расположен к подобным глупостям.
Нейрам с обидой поджал губы, сделавшись похожим на большого ребенка. Снежные гроздья буддлеи лишь усиливали сходство. Близился Новый год, малыш ждал Зимнего Деда с мешком подарков, а дождался всяких сомнительных дядек – да, с подарочками, но лучше бы дядьки засунули свои дары куда подальше.
– Мне необходимо узнать, чем закончилась битва. Меня ждет с докладом кей Кобад IV – да воссияет свет владыки над миром! А я вместо доклада трачу драгоценное время…
– Кей Кобад IV, – Бижан смотрел в пол, сосредоточенно растирая носком борцовки комочек земли, – отрекся от престола.
– Когда?!
– Вскоре после вашего трагического исчезновения, почтенный Нейрам. В данный момент империей правит кей Ростем I, да воссияет…
– Ростем? Ростем Гударшан? Это ничтожество – кей?! Да он и с сатрапией не управится, плесень! Окружил себя лизоблюдами, корчит мецената; певичек спонсирует… Пусть скажет спасибо, что заполучил статус шахрадара в Спахбаде! Областной центр в захолустной провинции – его предел. Не будь он племянником кея Кобада…
Нейрам прикусил язык, вспомнив, что здесь не все – вехдены. Стыдно распинаться перед инорасцами, вслух понося известных политиков родины. Удел скорпиона – вонзать жало в собственную спину. Человек мудрый и опытный, а таким видит себя каждый юноша, умеет держать язык за зубами.
Он нахмурился и подвел итог:
– Это глупая шутка. Она мне не нравится.
– Да кто тут шутит, недоумок?!
– Гай, угомонитесь! Если бы у вас из памяти выпали без малого тридцать лет, поглядел бы я… И вы, Нейрам, тоже хороши! – на всякий случай Лючано перешел с антисом на «вы», стараясь лишний раз не нервировать человека, которого еще недавно кормил с ложечки «замазкой». – У легата нервный срыв. По вашей милости ему пришлось жечь своих. Кстати, это и вправду были миротворцы…
– Издеваетесь? – лицо юного антиса начало багроветь, как ранее – физиономия Тумидуса. – Помпилианцы-миротворцы в системе Йездана-Дасты? А звезды, я понимаю, сделаны из горного хрусталя?!
– К сожалению, дело обстоит именно так.
Лючано развел руками: мол, ничего не попишешь. Жест вышел на редкость неестественным. Так «дает петуха» оперный премьер, выяснив в середине арии, что зрительный зал омолодился, превратясь в толпу ребятни, требующей мультиков.
– Ха! Могли бы придумать что-нибудь поправдоподобнее!
– Не верите мне, выслушайте сородичей. Вехдены не лгут.
Антис смерил взглядом «сородичей»: мокрых от пота, в грязных спортивных костюмах.
– Думаю, они полукровки, – с презрением бросил он. – Такие вполне могут солгать. У них ни внутреннего огня, ни уважения к запретам.
Хорошо, что у трубача оказалась быстрая реакция. Иначе драка возобновилась бы: есть оскорбления, которые гитарист не собирался терпеть даже от воскресшего лидер-антиса. Пальцы Бижана когтями впились в плечо «йети». Заль кипел, пыхтел, скрипел зубами, переваривая обиду…
– Гнев – начало безумия, – еле слышно сказал трубач. – Уймись, Заль. И вы, почтенный Нейрам, не обижайтесь на него. У моей девочки дурной характер. Лучше прикоснитесь ко мне и убедитесь сами.
Антис недоверчиво взял протянутую ладонь Бижана. Сжал двумя лапищами, словно проверяя на прочность, застыл, прислушиваясь к ощущениям.
– Прошу прощения, – кивнул он, отпуская трубача. – Вы – полноценный вехден. Если у вас есть, что сообщить мне, я готов выслушать.
Несмотря на результат «теста», держался Нейрам настороженно. К трубачу он обращался с подчеркнутой официальностью. Делая вид, что не замечает недоверия, Бижан принялся рассказывать. Впору было ему посочувствовать: кратко изложить события четверти века – задача не из легких! Да еще так, чтобы антис, восставший из небытия, тебе поверил.
Трубач старался изо всех сил.
Он приводил только даты, цифры, имена, факты – то, что исключало двоякое толкование. Обученный, как любой спецагент, «лгать правдой», сейчас он действовал «от обратного» – не оставляя лазеек для интерпретаций.
«Все бы так на допросах отвечали!» – восхитился Гишер.
По мере рассказа Нейрам приходил во все большее волнение. Он вскочил, меря шагами поле недавнего побоища. Босые ноги давили комья жирной земли, покрываясь грязью. «Босиком по земле?!» – ужаснулся за антиса Лючано. – Насколько же бедняга потрясен, что не замечает нарушения запрета?..»
Лишь теперь Тарталья понял, что значил для несчастного вирус роботизации. Превращение из владыки Космоса в тупую куклу-Пульчинелло; механическое равнодушие к основам, составлявшим образ жизни, стержень бытия Хозяина Огня. Система запретов, въевшаяся на уровне физиологии, рухнула в одночасье. У кого другого внутренний огонь превратился бы в пепел и золу. Антиса спасло лишь колоссальное напряжение его пламени, справившееся с вынужденными потерями.
«Как бы не «закуклился», превратясь в прежнего «овоща»…»
К счастью, опасения не оправдались. Бижан замолчал, с надеждой следя за расхаживающим по оранжерее Саманаганом-младшим: «Ну теперь-то вы мне верите, уважаемый?» Трубач выглядел опустошенным и выдохшимся.
Нейрам резко остановился, задев макушкой ветви плакучей ивы. Мотнул головой – отбрасывая с лица светлые пряди волос, или гоня непрошеную мысль. Тонкие ветви дернулись, роняя пушистый дождь сережек.
– Я… Я не знаю, чему верить!
Он схватился за голову, словно та грозила разорваться от избытка информации и сумбура чувств. Украденные годы жизни. Измена реформистов Михра. Отречение кея Кобада. Помпилианский контингент. Воронка вместо дома старого борца. Мучители, терзающие антиса фантастическим рассказом – в одном большом теле  с ним.
– Еще и станция! Будь мы на обитаемой планете, я бы сразу разобрался!..
– Станция? – переспросил гитарист. – Какая станция?
– Орбитальная.
– Мы на орбитальной станции? Откуда вы знаете?!
– Я антис. Я чую космос вокруг.
– И… где мы? В смысле, где находится эта станция?
Нейрам отнял руки от головы и сделал странный жест: будто душил Заля.
– А я почем знаю? Космос я чую, но координаты определить не могу. Наверное, если выйти наружу… Хотя проще найти центральный пост и спросить.
Он прошелся вдоль длинной клумбы, пестревшей удивительными цветами: розовые, сиреневые, пурпурные шарики из плотно сложенных лепестков, в обрамлении короны звездчатых листьев. Сорвал одинокую травинку, сунул в рот… Мгновение, и физиономию Нейрама перекосило так, словно он раскусил клопа-вонючку с Малого Одрагона.
Отшвырнув травинку, как змею, «нечистую» для вехденов, антис принялся отчаянно плеваться.
– Inis Rancidus, – со злорадным удовлетворением прокомментировал Тумидус. – Трава Отвратная. Ее специально сеют на газонах и клумбах. Чтоб пустоголовые недоросли не тащили в рот, что ни попадя.
Антис смотрел сквозь легата, не реагируя на подначку.
– Мне надо увидеться с кеем Кобадом. Где кей сейчас?
– Не знаю. Думаю, на Фравардине. Загородная резиденция в Сагларе осталась за ним – да воссияет…
В голосе Бижана не чувствовалось уверенности. Машинально начав титулование владыки, трубач оборвал фразу на середине и вздохнул.
– Значит, Фравардин…
Антис вновь отправился бродить меж клумбами, время от времени останавливаясь. Что-то вспомнив, он делал отмашку рукой – и двигался дальше. Бижан с Залем шептались на вехд-ар; легат приводил в порядок мундир, злобно чертыхаясь. Пыль и копоть намертво въелись в ткань. Трудясь над одеждой, Тумидус не выпускал из поля зрения всех троих вехденов – мало ли, что у них на уме?
«Вехдены из спецслужбы. Антис, впавший в детство. Вояка-помпилианец. Невропаст с тишайшей планеты Борго. Что могло свести вместе столь разных людей? – дивился Лючано. – Прихоть судьбы? Непостижимая воля высшего разума? Причудливое сплетение вероятностей? Что между нами общего?»
И впрямь, что объединяло их, кроме невероятного путешествия в большом теле , от которого у Лючано до сих пор голова шла крУгом? При воспоминании о чуде, когда колоссальная мощь существа, уходящего в волну, подхватила его, увлекая, опрокидывая в пламенное небытие; при мысли о смерти и возрождении…
О, кукольника начинала бить мелкая дрожь. Его бросало в холодный пот, и он в ужасе захлопывал в мозгу незримую заслонку, чувствуя, что летит в пропасть безумия. Слишком сильное испытание для человека. Легат впал в истерику, вехдены с трудом вышли из ступора.
«Да и ты, дружок, выглядишь не лучшим образом.»
Конечно же, личность – вернее, антическая сущность Нейрама – оказалась доминантной. Это не Тумидус жег галеры соотечественников. Антис растворил его в себе. Действия Нейрама легат воспринял, как свои собственные: все они в тот момент являлись единым целым!
Но случившееся ни для кого не прошло даром.
Даже для антиса, обретшего вторую молодость.
Нейрам рассеянно вдыхал аромат розовой магнолии. Каково это, думал Лючано, узнать, что из твоей памяти выпали многие годы? На родине – мятеж и раскол. К власти пришел правитель, которого ты считаешь ничтожеством. Близкие состарились или умерли. А ты пропал без вести – и вернулся: юный, полный сил… Беспамятный «овощ» Пульчинелло!
Едва ли меньшее потрясение, нежели испытали мы.
– Я ухожу.
Сорвав четыре цветка, Нейрам поднял их на ладони.
– Если вы меня обманули – вернусь и…
Могучая лапища красноречиво скомкала цветы. Между пальцами проступили липкие капли сока. Антис обращался ко всем, но смотрел почему-то на Тарталью. Кукольник помимо воли содрогнулся. Озяб, что ли?
– А если сказали правду – вернусь и извинюсь.
Стряхнув на пол кашу, оставшуюся от магнолии, Нейрам брезгливо вытер ладонь об одежду и направился прочь.
– Вы куда? – отважился спросить Лючано.
– К кею Кобаду.
– А… ну, это… Как вы нас потом найдете?
– Найду. Не сомневайтесь.
Он скрылся в зарослях тамариска. Можно было подумать, что именно там расположилась загородная резиденция экс-кея. С минуту люди тупо смотрели ему вслед.
– Эй, погодите!
Лючано вскочил и бросился вдогонку.
Дорожка вилась мимо ухоженных клумб с настурциями и опунциями, грядок с кресс-салатом и капурцами – деликатесом под тутовую водку. У Тартальи аж слюнки потекли. Кадки с гледичией и зинарскими кедрионами, заросли кустов, усыпанных ярко-голубыми шишечками – дальше, дальше… Большинство деревьев опутали мясистые плети со множеством утолщений: зелено-розовые удавы наглотались теннисных мячиков. Клубеньковая лиана, паразит, распространенный в тропических лесах.
«Ее-то зачем здесь выращивают?»
Дорожка вывела к двери – бронированной, наполовину ушедшей в стену. Лиана – ладно, но дверь? На кой ляд такая в оранжерее? А если тут есть, что запирать – почему дверь открыта?!
Секундой позже он вылетел в длинный коридор. Серая монотонность ферропласта нагоняла уныние. Тусклый, неживой свет плафонов, встроенных в потолок, усиливал гнетущее впечатление. Коридор пустовал. Боковых проходов не наблюдалось. Метрах в двадцати тоннель плавно изгибался, по всей видимости, обходя станцию по периметру.
– Нейрам! Ты здесь?!
Тишина. Даже эхо не отозвалось.
Антис покинул станцию без лишних «спецэффектов». Выходит, он вполне себя контролирует. Да и появление гостей не вызвало разрушений. Это уже после драчуны учинили разгром…
«Ничего, вернется и извинится. Мы ведь сказали ему правду. Нам не о чем беспокоиться. Ох, вру – есть нам о чем беспокоиться, навалом…»
Тарталья вздохнул и двинулся обратно.

III

– Где он?
Из-за мясистых дендромерий, увенчанных бутонами-жемчужинками, объявилась вся троица: трубач, гитарист и легат. Тумидус шел позади, не желая, чтобы кто-то из вехденов оказался у него за спиной.
– Улетел, – пожал плечами Лючано.
– Тогда идем искать центральный пост.
Гай взял себя в руки и уже пытался захватить лидерство в их маленькой группке. Тарталья не возражал: пусть командует, жалко, что ли? Решение выглядело очевидным, а кто его озвучил – какая разница?
Однако имелись и другие мнения.
– Проще войти в местную сеть, – доставая уником, ухмыльнулся Бижан в лицо помпилианцу. – Разберемся по-тихому, без лишнего звона…
Заль поддержал командира:
– Ага, объясняйся потом, откуда мы тут взялись!
Гитарист тоже включил свой коммуникатор, благо на Михре у вехденов успели забрать только оружие. Лючано предположил, что могло произойти с «подселенцами», случись при возврате в малые тела непредвиденный сбой – и у него засосало под ложечкой. К счастью, люди, одежда и мелкие вещи восстановились в точности по исходной матрице, зафиксированной антисом при переходе в волну.
Жаль, очки разладились.
Достав «фотохром-полиморф» из кармана, он применил проверенный веками метод починки любой техники: стукнул очками о колено. Пластик линз с возмущением мигнул, меняя прозрачность, фокусировку…
Неужто помогло?!
– Храфстра! – выругался гитарист. – Сеть не видна!
– Ага, – кивнул Бижан. – И аккумулятор садится.
Лючано открыл было рот, желая порекомендовать вехденам только что испробованный способ ремонта – очки после удара работали, как новые – но его опередили.
– Лучше выключите, – дружелюбно посоветовал благоухающий куст жасмина. – Сети здесь все равно нет. А аккумулятор «Вампир» за пять минут высосет.
Очки, повинуясь беззвучному приказу, приблизили куст. Жасмин, как жасмин, цветет и пахнет. Но при этом почему-то разговаривает. Миг, и Тарталья вздохнул с облегчением, разглядев за ветками очертания человеческой фигуры.
Оказывается, мы все еще в своем уме!
Незнакомец медлил явить себя взорам гостей. Зато из боковых проходов между клумбами и грядками начали выходить люди, которые явно прятались там до поры. Вид их не сулил любезного приема. Двое громил самого что ни на есть бандитского вида. Смуглый варвар-толстяк – татуировка на щеках, хитрый узел волос на макушке. Дылда-вудун, чья белозубая ухмылка, расколов темное лицо, не обманула бы и младенца. За ними маячили остальные, полускрытые ветвями тамаринда, согнувшимися под тяжестью спелых стручков.
И на каждом аборигене – до боли знакомые комбинезоны: синие в желтую вертикальную полоску. Отсутствие карманов, грубая ткань, маячки с номерами на груди…
Заключенные!
«Тогда почему у громилы на голове сомбреро? – поинтересовался дотошный Гишер. – Где казенный тюбетей? А варвар подпоясан алым кушаком с кистями… Где охрана? Кто позволил сидельцам разгуливать без присмотра? Откуда у них оружие?! Нет, дружок, это скверное местечко. Держи ухо востро!»
Старый экзекутор не ошибся. Аборигены одевались с бОльшим или меньшим нарушением тюремных правил. Счастливый владелец сомбреро щеголял в придачу шикарными ботфортами – выше колен, со шпорами. Наверное, взял на память у аристократа типа маркиза-эскалонца. В руках красавец держал ножницы для разделки рыбы. Такие ножницы, похожие на садовый секатор, обожала тетушка Фелиция. Их лезвия с хрустом крошили плавники, хрящи и даже хребет крупного сазана.
Его напарник, чей торс был затянут в кожаную портупею, лениво крутил цепь с корявой железякой на конце. На плече вудуна покоилась увесистая дубинка. Варвар небрежно заткнул за кушак обрезок стальной трубы.
– Приехали, – шепнул Бижан.
Легат не стал спорить с трубачом. Оглянувшись, Лючано обнаружил, что вехдены и помпилианец, отбросив недавние распри, стоят спина к стене, готовые защищаться.
– Добро пожаловать в Шеол!
Глубокий, чувственный баритон раскатился под сводами оранжереи. Никто из мужчин-аборигенов не разомкнул губ. Голос принадлежал миниатюрной блондинке – она вышла из-за спин громил и встала рядом с варваром. В юности Лючано слушал «Эрнандазу» с великим Капучильей. У певца был аналогичный баритон: дивное легато, четкость дикции, мягкость и округлость тона. Впору поверить, что Капучилья, связавшись с дурной компанией, дал добро на операцию по смене пола.
«Прелесть! – восхитился маэстро Карл. – Тембр – высший класс!»
«Да ладно, тембр! – перебил маэстро Гишер. – Ты экстерьер оцени: любо-дорого взглянуть. В спецпитомнике вывели, не иначе!»
Блондинку трудно было назвать ослепительной красавицей. Но в ней сразу чувствовалась порода. Соразмерность – вот, пожалуй, слово, более всего отражающее ее сущность. Полосатый комбинезон ничуть не портил девушку. Статуэтка работы талантливого скульптора. Совершенство выверенной формы, скроенной по иным лекалам, нежели «топ-стандарты», принятые в Галактике. Платина волос, легкомысленная челка падает на лоб, влажно блестят глаза-изумруды – все, вроде, при ней. И в то же время остается ощущение чего-то чуждого, не вполне человеческого…
«Я готов ею любоваться. Но она не вызывает влечения, как женщина. Так любуешься красивым зверем. Зрителю в зоопарке и в голову не придет…»
«Ну да, ну да, – не преминул поддеть маэстро. – Юлию, помнится, ты сперва тоже не мог представить в постели! А теперь готов на ней жениться. Глядишь, и насчет этой передумаешь…»
Ноздри блондинки едва заметно трепетали. Казалось, она принюхивается к гостям. «Ты же совсем молоденькая! – мысленно обратился к ней Тарталья. – Крошка, фаг меня заешь, что ты делаешь в обществе уголовных типов?!»
– Не бойтесь. Здесь вас никто не обидит. Шеол – царство покоя. Скоро вы это поймете. Ваш путь завершен. Беды и тревоги остались в прошлом…
Странно было слышать баритон, льющийся из нежных уст. Мужской по высоте звука и тембру, он оставался безусловно женским по интонациям. Можно сказать, интимно-женским. Его звучание цепляло потаенные струны в душе. С удивлением Лючано отметил, что больше не боится подозрительных аборигенов.
Напряжение спадало. Ему на смену шли покой и умиротворение.
– Прошу прощения, милая леди! Полагаю, эти уважаемые джентльмены с невинными игрушками согласны с вами? Они здесь тоже исключительно для нашего спокойствия?
Язва-легат вернул ситуации ушедшую было нервозность. Тарталье очень захотелось съездить бывшего хозяина по уху. Он что, нарочно нарывается? С ними говорят по-хорошему, приветствуют, а помпилианец лезет впереди родного отца в реактор, как образно выражаются на Сечене!
Блондинка, однако, ни капельки не смутилась. Напротив: ее ответная улыбка, адресованная Гаю, могла растопить и камень. Правда, громилы явственно нахмурились. Татуированный же варвар принялся строить загадочные гримасы.
– 4-го дня месяца Откровения 11-го года Исхода…
Из-за жасмина выбрался щуплый субъект с лицом грустного мерина. Как и все, он был одет в комбинезон. Он даже носил казенный тюбетей, от которого прочие, кажется, отказались из принципа. Вместо оружия «мерин» держал в руках планшет-«универсал» – старенькой, но вполне приличной модели.
Активировав узконаправленный виртуал-микрофон, он бормотал:
– …11-го года Исхода к рефаимам благословенного Шеола присоединились четверо неофитов. Оные неофиты мужского пола находились во 2-й оранжерее…
Баритон девицы легко перекрыл его:
– Вы правы. Эти братья хранят мир в Шеоле. Неофиты, случается, поначалу впадают в буйство. Пытаются причинить вред себе и другим. Малый Господь еще не включил вас в общину. До полуночи следует оберегать вас от самих себя. Надеюсь, вы будете благоразумны.
– Разумеется, – поспешил заверить девушку Лючано. – Среди нас буйных нет!
И невольно покосился на Тумидуса.
Варвар рядом с блондинкой продолжал корчить рожи, разевать рот, как рыба, выброшенная на берег, и делать руками какие-то знаки. Вне сомнений, толстяк желал привлечь внимание. Немой, что ли? Поймав удивленный взгляд Тартальи, он заулыбался, скаля острые зубы. Радость дикаря за милю отдавала фальшью. В улыбке сквозило подобострастие, а в глубине черных глаз прятался искренний, первобытный страх.
«Он боится тебя, малыш!» – изумился маэстро.
Лючано криво улыбнулся, надеясь, что так выражает дружелюбие. В ответ варвар хлопнул себя ладонью по лбу, скрутил из пальцев смутно знакомую фигуру – и завертел ею перед лицом на манер «буравчика».
Руки кукольника ответили раньше, чем рассудок успел вспомнить:
«Что означает этот жест?»
Блондинка обернулась к варвару и сделала ему строгий выговор. Голосом девушка владела виртуозно: перейти на шепот она и не подумала, но слов теперь было не разобрать. Дикарь потупился и что-то залопотал в свое оправдание.
– Ваш приятель, Борготта? – сочась ядом, поинтересовался Тумидус.
Легат с интересом наблюдал за пикантной сценой.
– Впервые его вижу! – возмутился Лючано.
– Тогда чего он от вас хотел?
– Поздоровался. Это тайный язык сидельцев с Кемчуги – «кайвана». Он мне показал: «Рад тебя видеть, брат!»
– А вы?
– А я ему ответил. Мол, здравствуй, брат.
– Хорошенькие у вас «братья», Борготта! Впрочем, я уже ничему не удивляюсь. Может, ваш новоявленный родственник хотя бы объяснит, куда мы попали?
– Будь вы внимательней, легат, вы бы и сами это поняли.
Вскипев, Тумидус развернулся к Бижану. Неминуемую драку предотвратил указующий перст вехдена. Трубач первым заметил тусклую табличку из металла, закрепленную над дверью в оранжерею.
«ДИН Южного Триалета, – значилось там. – Орбитальная пересыльная тюрьма «Шеол». Помещение № 12/2.»
– ДИН? Что такое ДИН?
– Департамент исполнения наказаний, – буркнул Лючано.
– Выходит, тюрьма во власти заключенных?
– Заключенные? «Братья», «Малый Господь», «община»… Это секта! – горячо зашептал Бижан. – Выкупили списанную орбиталку, превратили в монастырь…
Слова трубача походили на истину.
– А почему братья носят комбезы в полосочку?
– Пепел и зола! – прервал их спор возглас гитариста. – Смотрите!
Двухметровый вудун с дубинкой вознамерился пуститься в пляс. Видимо, на радостях по поводу явления «неофитов». Тело чернокожего странным образом подергивалось. Казалось, вшитый под кожу разрядник без перерыва бил его током. Даже если дать поправку на фантастическую пластику вудунов – все равно гигант вызывал у невольных зрителей оторопь.
Лючано вспомнил ужимки Г'Ханги, танец ученика бокора, в котором застрял чужой Лоа, общую пляску в тюрьме на Китте…
Нет, не то!
Беднягу трясло, как в эпилептическом припадке. Дубинкой он вращал с немыслимой скоростью. Оружие превратилось в размытый темный круг. Чудилось, сейчас дубинка вырвется из пальцев и улетит бешеным пропеллером, калеча собравшихся. Левая, свободная рука извивалась змеей, словно кости в ней превратились в тряпки. Ноги выделывали замысловатые коленца. Гигант взлетал на метр от пола, зависал дольше, чем положено по закону тяготения, и мягко опускался.
Ухмылка сверкала белизной сахара.
Реакция аборигенов оказалась еще удивительней, чем «пляска» вудуна. Рефаимы упали на колени и запели гимн. Вела блондинка, остальные с воодушевлением подпевали. Разобрать слова Тарталья даже не пытался. И так ясно: религиозное песнопение «во славу» – чего? кого? Радость фанатиков озаряла лица. Она пугала больше, чем поведение чернокожего.
Что здесь происходит, черт возьми?!
Внезапно гигант застыл. Руки плетьми обвисли вдоль туловища. Лицо несчастного исказила гримаса – Королева Боль пришла по его душу. Но ухмылка никуда не делась. Дикое, нечеловеческое счастье плескалось в глазах вудуна.
– Сподобился! – хрипло вскричал он, падая на колени. – Иду ввысь! О, мой Лоа! Братья! Я жду вас на небесах!
– Аллай-а! Аллай-а! – откликнулся восторженный хор.
Гигант выгнулся в судороге. На миг он расслоился, превратясь в десяток прозрачных двойников-призраков. С явной неохотой призраки вновь слились воедино. Тело вудуна осело на пол бесформенной массой. Над ней продолжало маячить счастливое лицо безумца, запрокинутое к потолку. От зрелища Лючано едва не вывернуло наизнанку. Не в силах оторвать взгляд или зажмуриться, он продолжал смотреть.
А Заля стошнило на ближайшую клумбу.
В нос шибануло озоном. Кисель, ранее бывший телом, вспыхнул ослепительным фейерверком. Треск, шипение; по ветвям, цветам, листьям заскакали веселые искры. И вдруг все кончилось. На полу лежал целехонький комбинезон арестанта, пара стоптанных кроссовок, дубинка…
Вудун исчез.

IV

Незримая тень скользнула мимо, колыхнув воздух оранжереи – и исчезла, пройдя сквозь стену. Выход пенетратора из захваченного тела. Лючано уже видел это на «Горлице». Только полковник-артиллерист сгорел сразу, без жуткой прелюдии.
Рефаимы, как ни в чем не бывало, поднимались с колен.
– Добрый знак! – возвестила блондинка. – Вы явились, и брата Айомбу забрали ангелы. Теперь он с ними, и душа его поет. Мы рады, что вы сопутствуете нам в Шеоле. Пребывайте в покое, и ангелы вознесут вас. Верьте, братья! – и воздастся по вере вашей. Кстати, вы голодны?
Последнюю фразу девушка произнесла уже без всякого пафоса.
Неофиты переглянулись. Желания спорить с религиозными фанатиками-извращенцами не возникло ни у кого. Даже легат помалкивал.
– Вы голодны? – повторила блондинка.
– Да! – выпалил Лючано.
– Тогда советую вам набраться терпения. Время обеда настанет через два часа. А пока устраивайтесь.
Она обернулась к варвару, подпоясанному алым кушаком. Тот аж засветился от нетерпения – так ему хотелось кинуться к Тарталье.
«Бросьте меня голодным боро-оборо! – ахнул Добряк Гишер. – Это же Толстый Ува! Дружок, ты сидел с ним в Мей-Гиле. Вот уж приятная встреча…»
– Брат Ува выразил желание позаботиться о вас, – мило улыбнулась блондинка.

КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ

(от пятидесяти до одиннадцати лет тому назад) 

Один и тот же человек наслаждается 6-м концертом Штеймана для фагота с оркестром, а час спустя – дегенеративным комик-шоу «Загляни под юбку». Один и тот же человек рыдает, стоя в Кремерской галерее искусств у «Скорбной Регины», а назавтра точит слезы, листая очередной том похождений межпланетной страдалицы Анны-Марии Рудивокс. 
Ты подаешь нищему грошик и тратишь сотню на проститутку. Переводишь старушку через дорогу и забываешь о могиле собственной матери. Свято блюдешь диету, чтобы однажды напиться до полусмерти под бифштекс с кровью. Ссоришься с другом, миришься с врагом; путаешь одного с другим, говоришь комплименты и гадости каждому из них поочередно, и ты искренен во всех случаях. 
Почему «ты»? – я. 
Мы. 
Мир стал бы отвратителен, будь мы устроены иначе. 

Толстый Ува родился неудачником.
Если в детстве он трижды избежал котла, так его заслуги в этом не было – гримасы судьбы, и все. Первый раз Уву выкупил отец, взамен отдав соседям молочного поросенка и одеяло. Соседи, час назад укравшие ребенка прямо из колыбели, не возражали. Они любили поросятину. Опять же, глупо оспаривать право родителя самому употребить дитя в пищу. Честное воровство – одно, взаимовыгодный обмен – другое, а имущественные права, подкрепленные увесистой дубиной – третье.
На Кемчуге умели понимать друг друга.
Отца крайне своевременно зарезали горцы из союза племен «рэра», когда он собирал на склоне Тинджана травы и коренья. От приправ суп начинает хорошо пахнуть. Это знает каждый. Горцам было не жаль трав и кореньев. Отца им тоже не было жаль. Ходит тут, собирает. С дубиной. Пусть лежит, так спокойнее.
Ува стал безотцовщиной, и даже не смог поблагодарить горцев за чудесное вмешательство. Он не умел говорить. А когда научился, то разучился благодарить. Вот такие дела.
– У каждого свой страх, – бормотал дедушка Мыжи Тюмен.
Страх Толстого Увы назывался: котел.
Он бил тех, кто младше и слабее. Отбирал вареное просо, завернутое в листья банана. Валил на землю, садился сверху и плевал на затылок. Большим и сильным он старался не попадаться на глаза. От больших тянуло запахом кипящего котла. К сожалению, маленькие слишком быстро вырастали. Ува тоже рос. Он хотел сделаться Могучим Увой, а стал Толстым Увой. Тоже ничего, если сидеть на враге верхом и плевать на вражеский затылок. А вот если враг сидит на тебе, или того хуже, тащит за ногу к котлу, радуясь накопленному тобой жирку…
Пришлось искать покровителей.
– У каждого свой страх, – бормотал дедушка Мыжи Тюмен, греясь на солнышке. – Принеси кому-нибудь свой страх на ладонях, и обретешь хозяина.
Ува послушался дедушку. Тот, кто дожил до последних зубов, мудр. Слушайся такого, и избежишь котла. Положив страх на ладони, Толстый Ува склонился перед вождем Куйкынняком. А потом, ночью, склонился еще раз: перед Хитрецом Исукликом, очень уважаемым разбойником. Вождь принял страх Увы, положил в памятную суму и обещал защиту. Разбойник тоже принял Увин страх, который от разделения не сделался меньше, а напротив, увеличился вдвое, и разрешил обнюхать себя в знак верности.
– Держись меня, – сказал Хитрец Исуклик, от которого пахло не слишком хорошо. – Со мной будешь есть ты, а не тебя. Понял, да?
– Возьми дубину отца, – сказал вождь Куйкынняк, разбив Уве нос и слизав кровь в присутствии трех свидетелей. – Ходи за моим плечом. Запомнил, да?
Раздав страх кому надо, Толстый Ува превратил свою жизнь в праздник. Днем он ходил за плечом вождя и размахивал дубиной. Ночью он держался разбойника, грабя вместе с ватагой Исуклика случайных путников. Когда разрешали, спал. Когда до него доходила очередь, складывал стихи, как любой арим. Очередь доходила редко: Ува родился тугодумом. На рассвете он молился доброй богине Афсынах; на закате – злому демону Микифлю. Живот Увы стал тугой, как барабан. Уважаемый разбойник Исуклик хлопал Уву по животу, смеялся и шутил:
– Вкусная требуха, да? Никто не съест, только я, да?
Хитрец Исуклик всегда делал так: сперва смеялся, а потом шутил.
Чтобы знали заранее: шутка.
Праздник длился сорок восемь месяцев и шесть дней. Потом Толстый Ува отправился в тюрьму Мей-Гиле – подменышем за Хитреца Исуклика. В тюрьму аримы садились нечасто. Обычно правосудие вершилось на скорую руку, в кругу племени, или за кругом, в поединке, при тайном потакании вождей. Но если дело касалось «летучих варваров», явившихся из-за облаков и ничего не смыслящих в искусстве стихосложения, аримам приходилось нарушать традицию. Варвары полагали, что где есть правосудие, там есть и тюрьма.
А в тюрьме непременно должны быть сидельцы.
Есть сидельцы – правильно, утверждали варвары, а есть сидельцев – неправильно.
– Не могу же я сам идти в тюрьму? – сказал разбойник Исуклик. Он не смеялся, и всем сделалось ясно: нет, не шутит. – Я очень уважаемый разбойник, да? Я ограбил летучего варвара, который скупал идольцев и маски из перьев, да? Я взял все его полезные вещи, да? Ува, ты идешь в тюрьму за меня. Да?
– Да, – согласился могучий вождь Куйкынняк. – Ува, ты идешь.
– Ну, иду, – кивнул Ува.
В дальнейшем он пять раз побывал в Мей-Гиле: два раза – подменышем, дважды – за честный разбой, и один раз – по недоразумению. Его знали, и он знал. Его уважали, и он уважал. Его обижали, и он тоже. Это был не праздник, но вполне сносная жизнь. Главное, в тюрьме не имелось котлов. А употребить Толстого Уву сырым, или жареным на костре, зная, что Ува отдал свой страх вождю Куйкынняку и хитрецу Исуклику…
Такого не делали, да.
Даже «ястребы» с острова Хаэмубы.
– У каждого свой страх, – бормотал дедушка Мыжи Тюмен. Он сильно одряхлел, выжил из ума, но по-прежнему грелся на солнышке, собираясь жить вечно. – Отдай кому-нибудь свой страх, и к тебе придет новый.
Новый страх Толстого Увы носил имя: Лючано Борготта.
Вначале Ува не узнал свой новый страх. Наоборот, он был уверен, что это он, Толстый Ува – страх летучего варвара, оказавшегося на тюремном островке. Как пройти мимо большого удовольствия? Никак. В ожидании перевода на Хаэмубу варвар оказался кстати. Его можно было обижать долго и разнообразно. Ува же не знал, что обижает колдуна? – нет, не знал.
А когда узнал, стало поздно.
Колдун сглазил Толстого Уву. «Я – пусонг и сын пусонга! – кричал Ува, не собираясь кричать про себя такие гадости. – Я – ориогорухо! Вредный ориогорухо!» Слова летели с языка, словно травы и коренья – в котел, где живьем варился бедный толстяк. Потом Уву били, как бьют всякого ориогорухо, и доставляли разные неприятности, и делали «раковиной для мужской пользы». Его оставили в живых, чтобы вожди-сидельцы с острова Хаэмубы тоже получили свое большое удовольствие.
Но Ува сидел по недоразумению. Вместо Хаэмубы, где «ястребы» с нетерпением ждали самозванца-ориогорухо, его выпустили на свободу.
Домой Ува не вернулся. Слухи на Кемчуге имеют длинные ноги. Уважаемый разбойник Исуклик и могучий вождь Куйкынняк, небось, уже сложили красивые стихи в честь соплеменника, опозорившего род. Заранее, чтобы все знали: каждому из племени достанется по кусочку. И каждому из ватаги – по кусочку. Ува толстый, всем хватит. Зачем, да? – чтобы позор разлетелся на части, побулькал в животах и вышел наружу безобидным вонючим дерьмом, согласно заветам доброй богини Афсынах.
– Шиш вам, дураки, – пробормотал дедушка Мыжи Тюмен, и был прав.
Из космопорта, расположенного на Ивликене, крупнейшем острове Кемчуги, стартовал грузовик-дальнобойщик, принадлежащий компании «Danco LTD». На его борту покидал родину вольнонаемный грузчик Уванникян Кимчичан, таская в трюме кипы пресованных водорослей чирим-чирим.
«Заварите в чайничке щепотку чирим-чирим, и долой заботы!» – гласила реклама на тех планетах, где торговля растительными наркотиками была легализована. А шаманы Марокля и Анарата платили за водоросли прогнозами будущего, сбывавшимися в девяноста случаях из ста. Добавленные в отвар мухоморов и голубицы, чирим-чирим замечательно расширяли сознание, привлекая духов-проводников.
Толстый Ува и знать не знал, что его так красиво зовут: Уванникян Кимчичан. Это выяснили летучие варвары, прежде чем увезти Уву за облака. Они забрали у него справку об освобождении и что-то сделали с пальцами Увы. Теперь, когда он трогал пальцем и-ден-ти-фи-ка-тор (слово не выговаривалось иначе, чем по слогам), всякий мог выяснить, какое у «грязного дикаря» красивое имя.
О, Ува быстро понял, что он – грязный дикарь! И ни капельки не обиделся. Пусть называют плохими словами, зато котел и колдун остались далеко-далеко. Он смеялся неделю, смеялся две, а после сообразил, что летучий варвар Лючано Борготта однажды тоже покинет Мей-Гиле. И всем за облаками расскажет, что Ува – вредный ориогорухо. Или того хуже, найдет Уву и заставит вслух самоунижаться.
Надо прятаться.
За девять лет скитаний Толстый Ува сменил десятка три планет. Он был грузчиком и уборщиком, санитаром и служителем морга; пас косяки сельдей, подключен к нейроблоку крошечной субмаринки, читал курс лекций «Основы стихосложения аримов» в Ваначкорском университете, ухаживал в зоопарке за чачунасскими лемурами; нанялся донором спермы, но быстро уволился, потому что ему приснилась добрая богиня Афсынах и укорила; работал консультантом на съемках фильма ужасов про каннибалов – и даже снялся в маленьком эпизоде, сделав по требованию режиссера татуировки на щеках…
Два раза сидел: по глупости и недолго.
Думал, что и в третий раз – недолго, да ошибся. Пересыльная тюрьма «Шеол» казалась ему раем в сравнении с прелестями Мей-Гиле. Ува жалел, что придется оставить тихий уголок. Здесь он не боялся колдуна. В «Шеоле» хоть криком кричи, что ты – пусонг и ориогорухо (да хоть левая пятка злого демона Микифля!), все равно никому это неинтересно.
Ав-то-ма-ти-ка, да?
Орбитальная станция была переоборудована ДИНом Южного Триалета для своих нужд много лет назад. Тогда вокруг целого ряда планет, чаще – необитаемых, начали крутиться пенитенциарные заведения, не требующие постоянного внимания охраны. На пересылке задерживаются редко: это, образно говоря, зал ожидания тюремного космопорта, где осужденные ждут кораблей, на которых их отправят к месту отбытия наказания. Каторжане стояли на пороге этапа; упрямцы опротестовывали приговоры и решения судов; «политических» не сегодня-завтра собирались отправить в распредлагерь…
Количество заключенных в «Шеоле» все время менялось, определяясь интенсивностью этапирования. Разместив новеньких в камерах-«транзитках» и забрав «определившихся», служители порядка оставляли тюрьму – в них здесь не нуждались. Временами наезжал начальник учреждения; в смысле, живой  начальник. Сидел в кабинете, дурел от скуки, просматривая дневник: «Без происшествий, без происшествий, БП, БП, БП…» Ну и улетал максимум через неделю добровольного заточения.
В его отсутствие «Шеолом» заведовал ЦЭМ – центральный электронный мозг.
Схема бытия в тюрьме предусматривалась такой, что проще некуда. Из «транзиток», где заключенный проходил полный медосмотр, сам того не зная, узника переводили в стандартные «тет-а-тетки», камеры на двоих. Ничего лишнего: «спальня» с койками и столиком, намертво вмонтированным в стену, гигиеническая капсула-универсал – и «тренажерка», микро-каморка с оборудованием, «осуществляющим соблюдение правил, касающихся физкультуры и спорта».
Читайте «Свод принципов защиты лиц, подвергающихся задержанию или заключению», статья 141, параграф 78 – там все сказано.
Еда в «тет-а-тетку» подавалась напрямую из кулинар-блока. Встроенный головизор, имея в наличии обширную фильмотеку, позволял удовлетворять эстетические и интеллектуальные потребности. Пока действовал «режим № 1», заключенные декадами могли не покидать камер, дожидаясь решения своей участи.
– Да они же перегрызут друг друга! – вскрикнет нервный обыватель, и будет не прав. Обыватели вообще редко бывают правы, даже когда речь заходит о способах лечения геморроя и уклонении от налогов.
Проблема насилия – вечная беда мест заключения – решалась даже не ЦЭМом, а периферийной дубль-системой, осуществлявшей непрерывный контроль за узниками. Если в камере совершались действия, оцениваемые бдительными «следаками» как нарушение прав одного сокамерника другим, система без промедления востанавливала статус-кво. Звуковой сигнал: «Прекратить противоправные действия!» В случае отказа подчиниться – предупредительный электроразряд. Шокеры, размещенные в самых неожиданных местах, били без промаха.
Если и это не помогало, включался парализатор.
Когда уровень насилия с самого начала «зашкаливал», звуковой сигнал и разряд опускались – парализатор включался первым. На вызов неслась кибер-тележка, беспомощный агрессор подхватывался манипуляторами – и приходил в себя уже в карцере. По отбытию карцерного срока драчунов содержали в одиночках «для лиц, склонных к насилию»: без «тренажерки», с фильмотекой, содержащей исключительно «произведения искусства, воспитывающие гуманизм и взаимоуважение личностей».
Для больных имелся лазарет – также полностью автоматизированный.
«Режим № 2» предусматривал выход заключенных из камер. Общая столовая, три спортивных зала, прогулки в трех оранжереях (строго по расписанию). Этот режим предусматривал как наличие на «Шеоле» людей-охранников, так и их отсутствие. ЦЭМ и дубль-система управлялись с заключенными, получившими ряд дополнительных свобод, не хуже, чем пастушьи субмарины – с сельдевыми косяками. Раз-два, подъем, зайти-выйти, занять места, прогулка окончена, вернуться в камеры, отбой…
– У каждого свой страх, – бормотал дедушка Мыжи Тюмен. Это, конечно, если старик еще грелся на солнышке, а не бродил смутной тенью в пропасти Ап-Салбанык. – Но и счастье у каждого свое. Положи счастье на ладони, поднеси нам – то-то мы удивимся…
Толстый Ува был счастлив в «Шеоле».
Он не мог оценить злую иронию шутника из ДИНа, давшего пересыльной тюрьме такое название. «Дом вечного покоя», «Царство мертвых», «Великая могила» – исследователи взахлеб спорили о верном толковании слова. Ува ничего не знал об их спорах. Скажи ему кто-нибудь, что в мистический Шеол нисходят, спускаются, а в пенитенциарный «Шеол» – возносятся, так он и юмора бы не понял. Что тут смешного?
Покой, он и есть покой.
Счастье.
Ночами Ува молился доброй богине Афсынах о пожизненном заключении в здешнем раю. Тюремный шаман, иначе – священник, «человек котла», как Ува тайком звал всех, проповедовавших загадочные «высшие ценности», подарил ему образок с красивой женщиной. Вне сомнений, художник изобразил Афсынах: печаль в глазах, слезинка на щеке, сияние вокруг головы… Уванникян Кимчичан, заключенный номер 62, кланялся богине и просил о милости.
– Замолчи, – ругался сосед по камере. – Дай поспать!
Тогда Ува просил шепотом.
Позже он уверился: в том, что произошло с «Шеолом», виноват он и только он – Толстый Ува, грязный дикарь, достучавшийся до милосердного божества.
Все началось с головной боли. В виски словно забили по раскаленному гвоздю. Сосед лежал на койке, зарывшись лицом в подушку, и хрипло стонал. Ува кормил его с ложечки, насильно: без еды можно умереть, это знает каждый. Действовал «режим № 1»: живой начальник тюрьмы отсутствовал, охрана – тоже. Очутиться в одной камере с покойником, умершим от голода, Уве не улыбалось.
Он боялся мертвецов.
Ему ведь никто не объяснил: мертвого заберет кибер-тележка.
Заключенные корчились в «тет-а-тетках», «транзитках» и «одиночках». Многие полагали, что причина боли – в неисправности ЦЭМа. Попытка реструктуризации психики, подавление центров агрессии, наказание не пойми за что – догадки высказывались самые разные. К сожалению, они были одинаково далеки от истины.
Девять часов пытки, и Королева Боль оставила «Шеол».
Наступил час галлюцинаций. Заключенные плясали и пели, рыдали и читали длинные монологи. Кое-кто впал в детство, кое-кто ненадолго выжил из ума. Камеры заполнились неожиданными, зачастую удивительными персонажами. Звезды эстрады, президенты, герои дешевых сериалов; великие люди прошлого, адмиралы флота, шлюхи, беспечальные растения… Каждый нашел себе подходящую шизофрению. В частности, Толстый Ува ощутил себя шаманом Хум-Кыкватом, победителем злых духов-кэле. Он связывал кэле, одного за другим, распирал им пасть крепкой палкой и лил туда освященные помои.
Духи корчились в муках, радуя Уву.
Шестьдесят минут – и безумие без видимых последствий убралось прочь, вслед за Королевой Болью.
Эти десять часов доставили приличный «головняк» – правда, вызванный иными причинами – диспетчерским службам космопортов Южного Триалета. Пенталет-II, непригодная для жизни планета, на орбите которой располагалась тюрьма, вдруг стала центром опасного для полетов сектора. Флуктуации высших классов, иначе говоря, пенетраторы, объявились неподалеку от «Шеола» – роились, что ли?! – и количество их превышало разумную статистику в десятки раз.
– Как мухи на дерьмо! – заявил остроумнейший из диспетчеров.
В определенном смысле он попал «в яблочко».
Обычно пенетраторы не ходят стаями. Флуктуации этого типа – одиночки. Напрочь забыв о судьбе орбитального узилища, гори оно синим пламенем, яйцеголовые мужи Триалета кинулись наблюдать за уникальным явлением. Рейсы отменялись и переносились, в спешке рассчитывались новые маршруты, готовились к взлету «Ведьмаки»-чистильщики – а профессора с академиками дурели от обилия новых данных.
На их глазах формировалась «кротовая нора»: свеженькая, с пылу с жару червоточина континуума. А уж что творилось с излучением Куклера – испусканием виртуальных частиц на границе горизонта событий – вообще не поддавалось воображению. Замеры обещали в будущем сотню монографий и дюжину премий Лаутхаузена.
«Сингулярность в тоннеле возникшего объекта, – записал в блокноте член-коррреспондент местной АН, поскуливая от радости открытия, – всё-таки существует, однако информация в неё не попадает. Материя уходит в сингулярность, а информация – путём квантовой телепортации – отпечатывается на…»
Закончить свою общепонятную мысль он не успел.
Как раз в эту минуту, когда восторг деятелей науки достиг апогея, «Шеол» провалился в червоточину и сгинул. Следом за тюрьмой убрались восвояси пенетраторы. «Ведьмаки» никуда не взлетели, космопорты вернулись к обычному расписанию; позднее вышел ряд зубодробительных статей о «социализации флуктуаций». Куда забросило тюрьму, никто так и не выяснил. Для очистки совести были предприняты розыскные действия, которые завершились пшиком.
– Жаль, – сказал Адольф Штильнер, известный космобестиолог, руководитель евгенического центра «Грядущее», узнав из новостей о происшествии. – Следовало бы найти. Уверен, блудная кутузка обретается сейчас в интереснейшем месте…
Штильнеру нельзя было отказать в прозорливости. «Шеол» вынырнул из червоточины в такой глуши космоса, далекой от обитаемых миров и пробитых  трасс, что это само по себе представляло интерес. Вскоре тюрьма вернула себе славу «дерьма», влекущего «мух» – флуктуации высшего класса, организаторы «побега на рывок», нашли «Шеол» быстрее ДИНа Южного Триалета. Оставим «социализацию» на совести ученых, но определенное взаимодействие пенетраторов наблюдалось невооруженным глазом.
Правда, глаз для наблюдения осталось не слишком много. Чуть больше сотни заключенных, да тюремный священник, единственный свободный человек, по доброй воле не покидавший «Шеол» вместе с охраной и начальником.
Молитвы Толстого Увы услышали наверху.
– У каждого свой страх, – сказал бы дедушка Мыжи Тюмен, сиди он в здешней «тет-а-тетке». – Чего мы боимся, глупые? Бояться надо того, о чем не знаешь. Страх, он в темноте, а на ладонях – тьфу, и разлетелось…
Звуковой сигнал оповестил «Шеол» о начале действия «режима № 2». Двери камер открылись, заработала общая столовая. Оранжереи предоставили узникам возможность прогулок. День, другой – и шеольцы, которые еще не называли себя «рефаимами», поняли: стряслась катастрофа. Ува тихонько ухмылялся – он полагал иначе, но помалкивал.
– Где мы? – спрашивали заключенные друг у друга.
– Что с нами? – волновались они.
– Когда нас отыщут?
– В конце концов, мы тоже люди!..
Толстый Ува прятался в оранжерее и благодарил добрую Афсынах. Богиня смотрела на него с образка, и слезинка катилась по бархатной щеке покровительницы. Богиня видела дальше Увы.
Но молчала.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ЧУЖОЙ МОНАСТЫРЬ

I

– …так и живем. Хорошо живем, да!
Ува широко улыбнулся, желая продемонстрировать, насколько ему хорошо. При этом он как бы невзначай заглянул собеседнику в глаза. Верит ли? Не сердится? Не надумал ли снова заколдовать бедного Уву?
Угодливость дикаря раздражала. Признаться, кукольник малость струхнул, узнав старого обидчика. Ну как решит отквитаться?! Лючано Борготта, многолетний кошмар арима-каннибала – нет, такого Тарталье и в голову бы не пришло.
«Скоро тобой детей начнут пугать», – беззлобно хмыкнул Гишер.
Слава «буки» не прельщала. Но во всяком положении есть свои выгоды. Уж лучше пусть тебя опасаются, нежели считают объектом для издевательств. Вот только Уву надо успокоить. Иначе, чего доброго, подкараулит со страху в темном переходе – и трубой по темечку. Исключительно для душевного равновесия и поддержания мира в Шеоле.
Кстати, о мире.
– Послушай, Ува… Ты говорил, вас за драки током бьет. Или парализатором – и в карцер. А мы в оранжерее дрались, еще до вашего прихода. И ничего. Как же так?
– Я понял, что вы дрались, – сообщил довольный своей проницательностью арим. – Горшки поваляли, пальму уронили. Хорошо дрались, да! Наши братья убрали за вами. Малый Господь вас не видит. До полуночи Ему не до новеньких. В полночь увидит – будете, как все.
Кто таков «Малый Господь», и почему он прозреет лишь в полночь, Лючано не понял. Но переспрашивать не стал. Выходит, до полуночи разрешено безобразничать.
Учтем.
– А вас, значит, он видит?
– Ага!
– И драться не дает?
– Ага!
– Тогда зачем тебе оружие?
Тарталья кивком указал на стальную трубу – она покоилась на столике, вмонтированном в стену Увиной «одиночки».
– Мы – вожди! Добрые Братья! – дикарь надулся от гордости, став похож на жабу-ревуна в брачный период. – Мы с Пастушкой за порядком следим. Она – вождь вождей! А мы – при ней.
Арим явно имел в виду блондинку. Оглядевшись по сторонам, он понизил голос до трубного шепота:
– Есть места, где Малый Господь не видит. Чуточку есть. Кто толковать хочет, туда идет, да. Сперва часто ходили. Теперь – редко. Борзые вождями стать хотели. На Пастушку рычали. Она их всех закопала. Хорошо сделала, да. Спокойно. А оружие – чтоб боялись.
– Кто? Новенькие?
– Ага. Когда вам где угодно драться можно – надо, чтоб боялись.
Лючано жестом остановил разоткровенничавшегося Уву.
– Эта девушка… Пастушка. Она убила борзых, рвавшихся к власти? Я тебя правильно понял?
– Лучше всех понял, да! – радость дикаря была искренней. – Ты не думай, она кого хочешь закопает. Главная после Малого Господа. Еще ангелы, да. Пастушке веришь, она защищает. Не веришь, в задницу идешь.
«Черт знает, что тут творится, малыш! Ты уж, пожалуйста, аккуратней…»
– Ува, ты Мей-Гиле помнишь?
Дикарь мгновенно напрягся. Он постарался отодвинуться от собеседника подальше, насколько позволяла койка. В камере было жарко. Лючано разделся до пояса. Почему-то он ни капельки не стеснялся Увы. При виде татуировки арим чуть не рехнулся от восторга. Стоило большого труда запретить ему поминутно тыкать пальцем в творение Папы Лусэро. Сейчас Ува лишь хлопал себя ладонями по «расписным» щекам, косясь на «колдунское кубло».
– Помню, да.
– Я на тебя зла не держу. Ты погорячился, меня обидел. Я рассердился, тебя… э-э… заколдовал, – Лючано старался говорить как можно проще, чтоб до Увы дошло. – Теперь мы квиты. Я про Мей-Гиле молчу. Ты меня не трогаешь, я – тебя. Мир?
– Мир, да! – просиял арим. – Мир!
Он ухватил Лючано за руку и отчаянно затряс, скрепляя уговор.
– Ты мудрый человек, да! Я тоже мудрый! Как дедушка Мыжи Тюмен. Старый Ува умер, новый родился, да. Кореша будем! Друг друга обнюхаем, возрадуемся. Я Пастушке скажу, она и тебя Добрым Братом сделает. Нас уважать будут, да!
– Договорились, – Тарталье едва удалось высвободить руку из потной ладони дикаря. – В Добрые Братья я не рвусь, так что с этим обожди. И вот еще…
Над головой задребезжал звонок.
– О, обед! – встрепенулся Ува. – Пошли в жральню. Сегодня вкусное давать будут. Праздник!
Они покинули «одиночку» и двинулись по коридору в сторону камеры, где поселили новеньких. «Общаки» на четверых в Шеоле отсутствовали. Но когда «неофиты» захотели поселиться вместе (даже Тумидус внял зову благоразумия!), Ува мигом все организовал. Желают гости ютиться в тесноте – пожалуйста! Пара меланхоличных рефаимов приволокла двухъярусные койко-нары, закрепила на стене вакуум-присосками: пользуйтесь!
Матрасы и постели Ува принес самолично. Отправил кого-то из «братьев» за средствами гигиены – и увлек Лючано к себе, для разговора по душам.
Скрасил, так сказать, ожидание.
Из камер выходили рефаимы, направляясь на обед. Двое или трое бросили на кукольника равнодушные взгляды – и отвернулись, продолжив путь. Казалось бы, на нового человека в нездешней одежде должны пялиться во все глаза. Однако ничего подобного не наблюдалось. Да и «группа встречающих» во главе с блондинкой не проявила ни малейшего любопытства, обнаружив в оранжерее чужаков.
Тот же Ува битых два часа исповедовался. А откуда в тюрьме взялся Лючано, даже не спросил.
– Слушай, Ува… Тебе что, совсем не интересно, как я здесь появился?
– Неинтересно, да.
– Как я жил? Что делал? Неинтересно?!
– Нет.
В подтверждение он энергично замотал головой.
– Спрашивать, как человек умер, стыдно. Так говорит Пастушка. Попал в Шеол – значит, воля ангелов. И Малого Господа. Его пути не-ис-по-ве-ди-мы, – по слогам выговорил дикарь трудное слово. – Да! А про себя ты на Посвящении расскажешь. Тогда и послушаю.
«Крепко им мозги скрутило, да!» – вздохнул маэстро Карл.
Из самодеятельного «общака» выбрались вехдены и помпилианец. Следовало поделиться с ними информацией, полученной от Увы. Но в присутствии арима Лючано решил помалкивать.

II

«Жральня», сиречь – тюремная столовая, походила на гнездо, полное снулых ос. Их начали было травить, но не дотравили до конца. Обитатели Шеола зависли между жизнью и смертью. Апатия простерла над «беглой» тюрьмой свои пыльные крылья. Даже гудели, в смысле, переговаривались полосатые люди-насекомые еле слышно. Голоса сливались с тарахтеньем раздолбанного конвейера, несущего подносы, шарканьем ног, подвыванием сервоприводов раздаточной автоматики…
Монотонность звукового фона нагоняла зевоту, притупляя даже голод.
Лишь в дальнем конце вместительного зала стоял веселый галдеж. Он являл собой разительный контраст общей вселенской скуке. Там готовились обедать дети – шум, радостный смех, вопли возмущения.
– Вы правы. Это именно дети, – поймав заинтересованный взгляд Лючано, объяснил знакомый «мерин» с планшетом. – Они родились здесь, в Шеоле.
«Мерин», как по волшебству, оказался рядом.
Очки дали приближение. Глазам предстали десятка полтора малышей – от трех до девяти лет. Те, что постарше, были одеты в ушитые по размеру комбинезоны арестантов. Младшие – кто во что горазд. За детьми вполглаза присматривали три женщины. Галдеть, болтать, сидя на стуле, ногами и забираться под столы «няни» не мешали.
Видимо, это считалось нормой поведения.
Очередь продвигалась быстро. Взяв поднос, Тумидус мазнул по нему пальцем, воззрился на результат, брезгливо скривился, но промолчал. «Неофиты» уже приближались к раздаточному автомату, когда пара Добрых Братьев раздвинула очередь и подвела к раздаче сутулого дядьку с красной повязкой на рукаве. Лицо дядьки трепал нервный тик. Человек все время хихикал, не обращая внимания на окружающих.
Добрый Брат сунул ему в руки поднос. Никто и не подумал возразить.
– Почему без очереди?! – брякнул Лючано.
И запоздало подумал, что обостренное чувство справедливости проявилось, как всегда, в неподходящий момент. Вдруг столовая – как раз такое место, где «Малый Господь не видит»? Однако Добрые Братья, вооруженные поварским топориком и металлическим прутом с шестерней на конце, даже не оглянулись.
– Это Осененный, – зашептал сзади назойливый «мерин». – Повязку видите? В него вошел ангел. Скоро он покинет нас, приобщась к сонму…
– Ангел?
Тарталья с неприязнью уставился на «мерина». А не треснуть ли доморощенного теолога подносом по башке? Полночь далеко, Малый Господь, кто бы Он ни был, слеп к новеньким…
Надо пользоваться моментом!
Видимо, данное намерение ясно отразилось на лице Лючано. Абориген поспешил отступить на шаг-другой и перешел на нормальный язык, без «сонмов» и «ангелов».
– Да-да, я вас понимаю. Это ужасно. В нем, знаете ли, сидит пенетратор. Когда носитель в трансе, Добрые Братья заботятся о нем. Сам он поесть не догадается – и в итоге умрет от голода.
– Спасибо за информацию, – кивнул Тарталья.
Выходит, Добрые Братья не только устрашают буйных неофитов и следят за установленным порядком. Они и впрямь занимаются добрыми делами. Может, еще и старушек через коридор переводят?
– Сегодня мы уже видели, как ваш шеолец приобщился к сонму. Теперь второй… Осененный. Не многовато ли? Захват человека пенетратором – явление редкое…
– Редкое, – согласился «мерин». – Но не в Шеоле. Здесь такое сплошь и рядом. У меня есть статистика за все годы, – он хлопнул по планшету, с которым, похоже, не расставался и в сортире. – Сейчас точно известных Осененных – трое. Увы, наличие пенетратора не всегда можно определить. Бывает, носитель ведет себя нормально, опеки не требует, и вдруг – хлоп!.. Вознесся, извините за местный эвфемизм. Исходя из набранной статистики, «скрытых Осененных» у нас еще пятеро. Плюс-минус корень квадратный…
Он развел руками: дескать, точнее не скажу.
– Разрешите представиться: Авель О'Нейли, летописец.
– Лючано Борготта, невропаст, – ладонь летописца была сухой и крепкой. – Восемь Осененных? Бок-о-бок?! Да такого гетто высших флуктуаций не сыскать во всей Галактике!
– Вы правы. Ваша очередь, не пропустите, – последнее заявление прозвучало двусмысленно. – Тут просто: ставите поднос в лоток, нажимаете кнопку…
В недрах раздаточного автомата что-то лязгнуло. Взвыли сервоприводы, на поднос выпал судок из пластика. В нем дымилась масса серо-розового цвета.
– Опять мясофрукты… – скорбно вздохнул за спиной О'Нейли. – Синтетика, разумеется. Есть можно, но когда третий месяц одно и то же…
Он сгорал от желания поболтать с новичком.
За судком последовала самоуничтожающаяся после опустошения банка. «Компот витаминный жаждоутоляющий», значилось на этикетке. С тихим стуком из ячейки выпала ложка – опять пластик. Больше ничего не предлагалось. Тарталья поискал глазами свободный стол, нашел – и жестом скомандовал «неофитам»: за мной!
Стол, намертво вмонтированный в пол, как и сиденья, его окружавшие, был рассчитан на шестерых. Лючано опасался, что болтливый летописец не замедлит к ним присоединиться. Однако Авелю хватило такта не навязывать гостям свое общество.
– Я поражаюсь твоему умению, – сообщил Бижан, усаживаясь, – везде находить приятелей. Тебе надо в агентурной разведке работать. Откуда этот варвар тебя знает?
– Вместе сидели на Кемчуге.
Легат расхохотался:
– Я так и думал. Какие у Борготты могут быть знакомые, кроме уголовников?
– Например, вы, Гай. Или вудунский антис Папа Лусэро…
– С которым вы тоже познакомились в тюрьме!
– Варвар рассказал что-нибудь полезное? – вклинился Заль.
– Да.
Однако Лючано не успел поделиться ценными сведеньями: обедающих шеольцев накрыл баритон Пастушки. Блондинка легко вспрыгнула на пустующий стол в центре зала. Взмах изящной руки, и она принялась вещать:
– Братья и сестры! Великий день! Наш возлюбленный брат Айомба вознесся!
Рефаимы не замедлили отозваться:
– Аллай-а! Аллай-а!
– Сладкое! – диссонансом к общему пафосу взлетел детский крик. – Нам дадут сладкое!
К чести блондинки, она и ухом не повела.
– Возрадуемся же! Взамен брата Айомбы ангелы направили к нам четверых неофитов. Возблагодарим Малого Господа!
– Аллай-а! Аллай-а!
– А сладкое?!
– Сейчас Добрые Братья разнесут вам праздничное угощение. Ликуйте, рефаимы! Будьте крепки в вере – и вознесетесь!
Гитарист Заль выразительно покрутил пальцем у виска. Легат Тумидус кивнул. Единодушие между недавними врагами умиляло.
Пастушка соскочила со стола, и Лючано смог наконец приступить к рассказу. Он говорил с набитым ртом, не замечая вкуса синтетических мясофруктов. Прервался он лишь однажды: рядом объявился Толстый Ува и, торжествуя, угостил каждого долькой мармелада в вакуумной упаковке.
К счастью, варвар сразу ушел обносить остальных.
– Я слышал о пропаже пересыльной тюрьмы, – подтвердил Бижан, дослушав до конца. Вехден надул щеки, словно собрался играть на трубе, и струйкой выпустил воздух, как из проколотого пузыря. – Одиннадцать лет назад. Раз за это время «Шеол» не нашли, значит, и в ближайшие лет сто не найдут. На помощь надеяться глупо.
– Нейрам обещал вернуться за нами!
В ответ невропаст огреб три скептических взгляда.
– Подозреваю, ему не до нас.
– Но он обещал! – вступился за антиса Лючано, понимая, что выглядит наивным простаком в компании битых жизнью циников. – Вехдены не лгут!
– Обещание он сдержит. Но когда ?
– Я не намерен сидеть здесь до второго пришествия вашего антиса! – возмутился легат. – А если учесть статистику летописца – тем более.
– Кто б спорил! Надо выбираться, и поскорее. Идеи есть?
– Ха! Целых пять! Будь вы повнимательней, – легат вернул подначку трубачу, – сами бы заметили. Вон, полюбуйтесь.
Сидя бок-о-бок с Тартальей, он со злорадством указал за спины вехденов, устроившихся напротив. Там, под потолком, располагался ряд плоских двумерных мониторов. «И верно, – подумал Лючано, – к чему баловать сидельцев объемными изображениями? Еще аппетит потеряют…» Часть мониторов не работала. На одном мельтешили цветные пятна. Три показывали вполне отчетливую картинку.
Чернота космоса. Искорки редких звезд, чей свет с трудом пробивался сквозь пылевую туманность. Гиблое место, куда не сунется даже отчаянный разведчик-одиночка. Передний план занимал изгибающийся полукругом край станции. Он ощетинился шестью «бородавками» внешних шлюзов. К пяти из них были пристыкованы корабли. Миниатюрный почтовик, похожий на остроклювую птицу; каботажный бот средней дальности; баркентина с фотонными парусами, свернутыми в телескопические цилиндры; тилонский буксир с характерными конусами гравизахватников; и странная конструкция – клубок труб разного диаметра, переплетенных спиральными жгутами.
– Выбирайте, какой больше нравится. И – адью, рефаимы!
– Вынужден вас разочаровать.
Летописец подкрался тише мыши.
– Ах, будь все так просто! – он с искренним сочувствием глядел на энтузиастов, уже предвкушавших сладость побега. – Думаете, я бы задержался здесь хоть на секунду? Увы, автоматика «Шеола» блокирует захваченные корабли. Их нельзя отстыковать – пытались, проверено. И энергоресурс на нуле: «Вампир» высасывает накопители в первые часы после стыковки. Можете убедиться сами.
– Убедимся, приятель, – пообещал гитарист. – Молись, если врешь.
«Если нет способа улететь, вызовите помощь, – дал совет маэстро Карл. – Твой приятель Гай – помпилианец.»
«Рабы?!»
«Верно мыслишь, малыш.»
– Гай, вы можете связаться со своими рабами?
– Конечно! – фыркнул Тумидус.
Лючано почувствовал себя идиотом, который поинтересовался, умеет ли кавалер ордена Цепи разговаривать. Или дышать. Или ходить строевым шагом.
– Тогда связывайтесь! Пусть передадут, кому надо, где мы оказались.
– Координаты? – деловито поинтересовался легат.
С него мигом слетела надменная снисходительность.
Все воззрились на летописца. Но тот лишь покачал головой на манер пхеньского болванчика.
– Координаты «Шеола» не известны никому. Рад бы помочь, но…
– Все равно связывайтесь, Гай! – Лючано уже кричал. Несколько человек за соседними столами обернулись в его сторону. – Пусть начинают поиски. Вы – человек известный, вам наместник Руф покровительствует…
– Борготта! Откуда вам это известно?
– Какая разница?!
– Хорошо, – согласился Тумидус, мрачней ночи. – Но после вы мне кое-что расскажете.
Помпилианец откинулся на спинку стула, закрыв глаза. С минуту ничего не происходило. И вдруг из-под век легата покатились слезы. Он всхлипнул и начал заваливаться набок.
Лючано едва успел подхватить его.
– Что с вами, Гай? Вам плохо?!
– Пусто… никого нет!.. – как в бреду, бормотал помпилианец. – Ушли, оторвались… я их не чувствую…
– Кто оторвался? Кого вы не чувствуете?!
С помощью подоспевшего Заля удалось вернуть легата на место. Тумидуса качало, глаза он зажмурил так, что веки побелели. Щеки его были мокры от слез. Истерика в оранжерее, безобразная драка с антисом – пустяк в сравнении с видом рыдающего Гая. Похоже, он сломался, окончательно и бесповоротно.
– Я умираю, Борготта, – внятным, но слабым голосом произнес легат. – Я уже умер. У меня нет рабов. Ни единого. Они исчезли. Уйди, пожалуйста. Уйдите все. Дайте мне спокойно…
– Он – Осененный? В него снизошел ангел?
У столика образовались Добрые Братья.
– Нет! – вызверился на них Тарталья, и громилы попятились. – Человеку плохо! Принесите воды. Быстро!
Добрые Братья молча развернулись и направились прочь. За водой? Или решили до полуночи не связываться с буйными неофитами?
– Гай, послушайте меня…
– Уйдите, Борготта.
– Не уйду! Вы не похожи на умирающего.
– Что вы понимаете?! – в словах легата пробилось знакомое раздражение. – Вы, инорасец!
В голове роился сумбур мыслей, освещаемый вспышками микроозарений. Мысли просились наружу, и Тарталья заговорил, на ходу достраивая логическую цепочку.
– Вы ведь не пытались связаться со своими рабами, оказвашись здесь, в «Шеоле»? Можете не отвечать. Не пытались. Вот что я вам скажу: вы потеряли связь с ними раньше, чем мы попали сюда. Просто до настоящего момента вам было не до рабов. Как я бы не вспоминал о пылесосе, стоящем за тридевять систем дома под кроватью. Я прав?
Тумидус молчал.
– Разумеется, прав! Иначе вы бы уже мне возразили. Не попроси я вас крикнуть о помощи на всю Галактику, вы бы и сейчас не знали, что обезраблены. И не корчили бы умирающего! Вы вбили себе в голову, что помпилианец без рабов – мертвец. И готовы прилюдно отбросить копыта! Только они почему-то не отбрасываются. Да, Гай?
Лицо легата побагровело. Следователь-самозванец проворно перебрался на другую сторону стола. Край столешницы был в щербинах и заусенцах. И спинка стула. Так игривый щенок грызет мебель, когда у него чешутся зубки. Хотя какой щенок сумел бы изгрызть сверхпрочный пластик, Лючано не знал.
– Что вы себе позволяете, Борготта?! Еще одно слово, и я вас задушу!
– Слишком вы, Гай, шустры для покойника. Я понимаю, у вас шок. Ничего, справитесь. Раз не умерли до сих пор, двести лет проживете.
Тумидус хрипло, с присвистом дышал: словно после драки с очередным антисом. Наконец он с заметным усилием открыл глаза. Легат сгорал от стыда.
«Тебе везет, малыш! – оценил маэстро Карл. – Увидеть боевого офицера Помпилии в истерике, затем – плачущим, и на закуску – стыдящимся? В течение дня? Такое дорогого стоит…»
– Но как же так? – выдавил «живой труп». – Я должен был умереть! Я точно знаю! Еще никто из наших не выжил…
– Во-первых, кое-кто выжил…
Лючано с опозданием прикусил язык. Он не собирался раскрывать тайну Юлии.
– Вы, например, – неуклюже вывернулся он. – А, во-вторых, я мог бы…
Тумидус нахмурился, и кукольник решил не корчить из себя ученого докладчика. Не та аудитория. Вот профессор Штильнер наверняка оценил бы!
«Или обозвал тебя шарлатаном, дружок!»
Догадка выглядела родной сестрой безумных теорий космобестиолога. При возвращении в малое тело  антис восстановил по исходным матрицам все тела «симбионтов». Но «поводки» Тумидуса, на которых он держал рабов, тянулись далеко за пределы физического тела легата: на десятки и сотни парсеков, через пол-Галактики! И они оказались «обрезаны». Рабская оболочка восприняло ядро-хозяина, как погибшего, и ушла, образно выражаясь, в свободное плавание. Однако в большом теле  антиса эта операция прошла безболезненно для всех участников симбиоза. Помпилианец даже ничего не почувствовал, пока его не попросили связаться с рабами.
«Эх, знала бы это Юлия!..»
– Не переживайте, Гай! Берегите здоровье. По документам рабы остаются вашей собственностью. Вернетесь – заклеймите обратно. Или новых наберете…
В следующий миг Лючано проклял свою болтливость.
– Не вздумайте, Гай! – предупредил он, стараясь не дрогнуть под взглядом легата. Помпилианец уставился на бывшего раба с интересом тигра, любующегося недоеденным оленем. – В прошлый раз вы лишились чувств. Жаждете заработать второй инсульт?
– Угрожаете, Борготта?
От легатской ухмылки Тарталье захотелось выяснить, где находится ближайший гальюн.
– Вас я не трону. Дважды наступить на те же грабли? Нет, я не идиот. Тут и без вас народу хватает.
Сосредоточенность и покой снизошли на лицо Тумидуса. Легат замер; чудилось, он стал покрываться зеленоватой патиной, на манер статуи из бронзы. Пальцы зажили отдельной жизнью, отстукивая на обгрызенной столешнице некий ритм – рваный, сбивчивый. Время от времени пальцы собирались в щепоть, подтягивая незримые нити.
Добрый Брат, стоявший у раздачи, развернулся к помпилианцу и пошел: шаг за шагом. В руках он нес литровую «сиротскую» кружку с водой. Громила старался идти аккуратно, дабы не расплескать воду на обедающих. Мало-помалу его медлительность приобретала рабский  оттенок.
Никто не замечал клейма, пылающего на лбу Доброго Брата.
– Гай! Прекратите немедленно!
– Хрен вам, Борготта… – шепнули белые губы Тумидуса.
Видя, что словами тут ничего не добьешься, Лючано вырвал кружку из рук Доброго Брата – и, ни секунды не колеблясь, выплеснул ее содержимое в лицо Гаю. Воды оказалось предостаточно. Легата окатило от души. Тумидус заморгал, чихнул, встряхнулся мокрым псом…
– Убью, сволочь!
Выполнить обещание ему не дали. Вехдены оказались начеку. На сей раз, в отличие от конфуза на Михре, Бижан с Залем не сплоховали. Вцепились, удержали; как наручниками, приковали к стулу. Лючано от душевного раздрая показал фигу летописцу, который с любопытством наблюдал за безобразной сценой; убедился, что Авель тактично убрался прочь, и зашипел на помпилианца:
– Рехнулись? Мы в пересыльной тюрьме, вокруг религиозные фанатики! Уголовники! Узнают, что вы клеймите местных, да еще и Добрых Братьев – на части разорвут! Себя не жалко, о нас подумайте…
– Но я нуждаюсь в рабах! – отрезал Тумидус. – Никто б и не заметил, что он под «клеймом». А вы все испортили!
– Вы полдня жили без рабов, и хоть бы хны. Умоляю, потерпите еще. Глупо нарываться по пустякам. Ваше клеймо – оружие. Нож в рукаве. На крайний случай, понимаете?
Тумидус вздохнул и расслабился. Когда вехдены отпустили его, легат повел плечами, разминая мышцы, затекшие от напряжения.
– Провалиться мне в черную дыру! В кои-то веки я с вами согласен, Борготта! Радуйтесь, ваша взяла.
– Радуюсь, – с серьезной миной кивнул Лючано.
И обратился к тупо моргавшему громиле:
– Спасибо за помощь, Добрый Брат. Вода оказалась кстати. Нашему другу уже гораздо лучше.
Тихо зарычав, легат с трудом отказался от идеи вновь броситься на гада-кукольника. Рядом давились от хохота вехдены.
– Внимание! – ожила скрытая в стенах акустика. – К периметру «Шеола» приближается нарушитель! Включен режим принудительного захвата. Всему персоналу: немедленно покинуть пристыкованные корабли. Повторяю…

III

Картинка на мониторах пришла в движение. Включились два из не работавших ранее дисплеев. Во тьме космоса, мутноватой из-за межзвездной пыли, проступили очертания приближающегося судна. Опознать «нарушителя» не представлялось возможным. Над мониторами загорелось цифровое табло часов: «16:07. 06.09.63».
– Корабль, – констатировал Бижан. – Мы сможем улететь на нем отсюда.
– Вынужден снова разочаровать вас: не сможете.
Разумеется, приговор вынес Авель О'Нейли.
– Стандартная процедура, установленная для нарушителей. Принудительная стыковка и откачка энергии, которая идет на нужды систем жизнеобеспечения «Шеола». Экипажу, не подтвердившему пароль-код, настоятельно рекомендуется покинуть корабль.
– А если экипаж откажется? – поинтересовался хмурый Тумидус.
– Им все равно придется выйти, – ответил Авель. Лицо «мерина» выражало полнейшее равнодушие. – Рано или поздно кончится провизия. Или вода. Или энерго-НЗ в аккумуляторах.
Он пожевал губами, раздумывая, стоит ли продолжать.
– Кроме того, когда все стыковочные шлюзы оказываются заняты, в течение трех суток один из кораблей отсоединяют автоматически. ЦЭМ отводит его на безопасное расстояние и подрывает. Чтобы освободить место для следующего. На какой звездолет падет жребий, просчитать нельзя. Экипаж, оставшись на борту, имеет шанс погибнуть вместе с кораблем.
– ЦЭМ? Центральный электронный мозг?
– Он же Малый Господь, как зовут его рефаимы.
От Лючано не укрылось, что себя Авель к рефаимам не отнес.
В столовую внезапно повалил народ, хотя обед подходил к концу. Люди возбужденно переговаривались, что-то обсуждали, бранились. Некоторые становились в очередь к раздаче. Самых шумных – таких было немного – успокаивали: дескать, плюньте и разотрите, три дня, ерунда, потом вернетесь в уцелевшие жестянки…
– Эти беженцы жили на кораблях, – пояснил летописец. – Сейчас они спешат их покинуть. Я вам уже сказал, почему. Один из кораблей скоро будет отстрелен и уничтожен. У нас это называется – Исход.
«Замечательный синьор, – издалека бросил маэстро Карл в адрес О'Нейли. – Заботится о новеньких, просвещает… Какую цену он заломит за свое расположение? А, малыш?»
– Брат Ува, брат Лерой, встретьте неофитов, – распорядилась Пастушка. – Благословен день, одаривший нас многими! Я вскоре присоединюсь к вам.
Добрые Братья, гордясь возложенной на них миссией, двинулись к выходу. Следом увязались те рефаимы, в ком, похоже, не до конца умерло любопытство.
– Разрази меня плазма! – легат пялился на монитор, словно узрел призрак родного отца, бродящий в вакууме вокруг «Шеола». – Это же «Герсилия»!
Помятая, но с виду целая либурна Юлии Руф красовалась на экране.
– Гай, мы должны их встретить! Объяснить ситуацию. Они наверняка не пожелают выходить. А этот ЦЭМ по закону подлости возьмет и отстрелит именно их!
Тумидус кивнул, и они ринулись прочь из столовой.
Планировка тюрьмы показалась Лючано дурацкой и бессистемной. Лишь когда они, раз десять свернув, быстрым шагом миновали ряд коридоров, до кукольника дошло: планировка тут ни при чем. Просто они следовали за Увой, а Добрый Брат с Кемчуги старался сократить путь. Зачем для этого нужно было столь изощренно петлять, осталось загадкой. У дикаря имелись специфические представления о коротких путях в условиях стандартной радиально-кольцевой планировки.
– Внимание! – то и дело включалась система оповещения, дублируя «тревогу» на пристыкованных звездолетах. – Резерв внешних портов исчерпан! В связи с этим экипажам нарушителей, не подтвердивших пароль-код, настоятельно предлагается оставить корабли…
Минут через пятнадцать они выбрались в широкий тоннель, опоясывавший станцию по внешнему периметру. Здесь располагались фальш-иллюминаторы: круглые дисплеи, создававшие иллюзию выходящих в космос окошек – как на древних кораблях досветовой эпохи. Бок «Герсилии», уже пристыкованной к «Шеолу», закрывал половину обзора.
Экипаж и впрямь не спешил покидать либурну. Внутренний створ шлюза автоматика гостеприимно распахнула, утопив композитные бронеплиты в стенах. Но со стороны корабля ответного «жеста доброй воли» не поступило.
– Экипажу нарушителя, захваченного последним! Немедленно покинуть корабль и пройти процедуру идентификации! Повторяю…
– Всегда так орет, – пожаловался брат Лерой, ковыряя пальцем в ухе. – И всегда без толку. Сразу никто не выходит. Уговаривать надо.
– Давай уговаривать, – согласился Ува.
Он шагнул к стене и с размаху врезал кулаком по сенсору включения переговорного устройства. От такой затрещины сенсор, срабатывавший от легкого касания, должен был скончаться в муках. Однако переговорник, как ни странно, включился. Загорелся зеленый индикатор: связь с либурной наличествовала.
– Эй, на борту! – гаркнул Ува.
– Мы вас слушаем, – откликнулся голос Антония. – По какому праву вы произвели насильственную стыковку?! Я требую начальника станции!
Дикарь хмыкнул и уже открыл рот, чтобы ответить, но Лючано оттеснил его от переговорника.
– Это мои друзья, Ува. Мне они скорее поверят.
– Откуда знаешь, кто там, да?
В следующий миг на дикаря снизошло просветление. Округлив глаза, он хлопнул себя ладонью по лбу. Конечно, для колдуна узнать, кто находится на борту – плевое дело.
– Говори, да!
– Антоний, вы меня слышите? Это я, Лючано Борготта!
На либурне воцарилась трагическая тишина.
– Антоний! Это не станция. Это пересыльная тюрьма. Вас захватила система внешнего контроля. Здесь нет ни начальника, ни живой охраны. Одни заключенные и автоматика.
– Мы не заключенные! Мы рефаимы, – с недовольством буркнул Лерой.
Тарталья оставил его реплику без внимания.
– Вам лучше покинуть «Герсилию». Оставаться на корабле опасно. Автоматика тюрьмы может в любой момент отстыковать вас и подорвать. Вероятность 16%, – он вспомнил маленьких гематров. – Решайте быстрее!
Пауза. Неясные шорохи. И приглушенный голос Антония, обращающегося к кому-то внутри либурны:
– …докладываю: влипли. Червоточина… выпасть в чертовой заднице… взбесившийся автомат-тюремщик… этот гореносец в придачу… Ага, Борготта! А ведь я вас предупреждал, госпожа…
Шаги.
– Лючано! Это действительно вы?
– Я! Юлия, с вами все в порядке?
– Да. Но я должна удостовериться…
В ответе помпилианки сквозила настороженность.
– Где мы с вами виделись в последний раз?
– На Тамире. Перед тем, как нас усадили в разные мобили. Вас – с близнецами, меня – с вехденами. Кстати, двое из тех вехденов тут, в «Шеоле». А рядом со мной стоит ваш приятель по корсарским налетам, гард-легат Тумидус. Хотите, он подтвердит мои слова?
– Спасибо, не надо. Я верю вам. Мы выходим.
– Что там у вас за обстановка, Борготта? – вмешался Антоний.
– Странная, – честно признался Лючано. – Прямой опасности нет. Но оружие все-таки прихватите.
От него не укрылось, что Добрые Братья заулыбались, словно предвкушая потеху.
Внешний створ с шипением открылся. Первыми вышли два охранника, подозрительно осматриваясь. Руки они держали на кобурах с лучевиками. Следом объявился Антоний, готовый к любым неприятностям. И лишь затем – Юлия… вместе с Фиониной Вамбугу!
«Ну да, малыш, – хихикнул маэстро Карл. – Адвокат тебе не повредит!»
– Добро пожаловать в «Шеол»!
Ува скверно подражал интонациям Пастушки. При виде двух красоток дикарь расцвел. «Обломись, арим, – мысленно хмыкнул Тарталья. – Не твоего поля ягоды. Захлопни пасть и подбери слюни.»
«Ревнуешь, дружок?» – уколол Добряк Гишер.
– Надо вывести всех, – вмешался брат Лерой, скребя ногтями щетинистый подбородок.
– Вы уверены, что это необходимо?
Юлия благожелательно кивнула невропасту с легатом. Но когда она обернулась к Доброму Брату, лицо помпилианки приобрело иное выражение. Даже туповатый Лерой что-то понял и постарался изобразить безобидную овечку.
– Да. Для вашего же блага.
Из бокового прохода объявилась Пастушка в сопровождении свиты: дюжины крепких рефаимов. За компанию тащился и «мерин», бубня в микрофон планшета.
– Малый Господь не любит лишних страданий. Внемлите…
Лючано вновь ощутил, как теплый баритон девушки обволакивает разум, ведет за собой, успокаивая и баюкая. «Доверься, отбрось сомнения…» Он не удивился бы, добавься к его двум внутренним альтер-эго третье: Пастушка.
– Мы мирная община. Вам нечего бояться. Но людям на корабле грозит опасность.
– Да, нам сообщили…
Юлия с удивлением разглядывала хозяйку «Шеола». Черты госпожи Руф смягчились – волшебный голос блондинки подействовал и на нее.
– Через три дня вы сможете вернуться на корабль, если он уцелеет. Но это не обязательно. Шеол даст вам кров и пищу. Добрые Братья окажут вам любые услуги.
– Выводите людей, – решилась помпилианка. – Марсий, слышите меня?
Но вместо неизвестного Марсия в шлюзе первыми объявились близнецы-гематры в сопровождении голема Эдама.
– Лючано!
– Мы знали: Юлия тебя найдет!
– С нашей помощью.
– И с помощью тети Фионины.
– С вероятностью 71,5%…
Вдруг близнецы умолкли и уставились на Пастушку, отдававшую распоряжения Добрым Братьям.
– Сука, – без выражения сообщил Давид.
Джессика кивнула.
Еще ни разу Лючано не слышал, чтобы дети ругались. Слово, произнесенное Давидом, его ощутимо покоробило. Вроде, из приличной семьи… От Юлии нахватались? Блондинка же ни в малейшей степени не обиделась. Напротив, просияла, словно услышала комплимент.
– Детей отведите в сектор для несовершеннолетних, – подмигнув брату с сестрой, велела Пастушка. – Брат Ува, выполняйте.
Широко ухмыляясь, дикарь шагнул к близнецам. Ухмылка, по всей видимости, должна была означать дружелюбие, но близнецы попятились. Лица гематров оставались бесстрастными, только кровь отхлынула от щек. Так бледнеют рыжие: до молочной белизны, пересыпанной веснушками.
– Мы никуда не пойдем, – еле слышно сказала Джессика. – Мы никуда…
Давид, набычась, молчал.
Сунув обрезок трубы за кушак, Толстый Ува протянул к девочке руку. Что он хотел сделать, не узнал никто. Может, ободряюще похлопать ребенка. Может, взять за плечо и увести силой. Только ничего этого не произошло.
Ладонь арима замерла на полпути, упершись в грудь голема.
– Извините, – мурлыкнул Эдам. – Прошу вас, сделайте шаг назад.
Изящный щеголь, хрупкий франт, он стоял перед громадным толстяком, словно в танцзале. Учитель разучивал с новичком очередное па. Жаль, ученик попался бестолковый. Ува толкнул голема – скорее всего, от неожиданности; Эдам вздрогнул странным образом, и дикарь с воплем схватился за запястье.
– Вывих, – диагностировал вежливый голем. – Переднее смещение полулунной кости. Сделайте шаг назад, и я вправлю вам сустав.
Подвывая, Ува оглянулся на Пастушку. Та не двигалась, внимательно следя за происходящим. Ноздри блондинки трепетали, меж бровями залегла тугая складка. Уяснив, что помощи от «вождя вождей» не воспоследует, Ува пришел в бешенство. Списав вывих на нелепую случайность, здоровой рукой он выхватил топорик у стоявшего рядом брата Лероя – и с размаху ударил, зная, что на выходе из шлюзов «следаки» не фиксируют насилие.
Лезвие с хряском врубилось голему в ключицу.
Эдам не сделал ничего, чтобы защититься от нападения. Голем стоял и улыбался. Топорик уродливой конечностью торчал из него. Все замерли: настолько противоестественной была эта картина. Загораживая собой детей, семейный голем Шармалей без злобы смотрел на Толстого Уву.
– Зоджи, – прошептал дикарь. – Ужасный зоджи…
Ручка топорика делалась короче. Оружие всасывалось в голема, становясь частью плоти. Миг, другой, и лишь борт пиджака, испорченный грубым разрезом, напоминал о случившемся. Масса топорика была невелика. Соответственно, масса голема увеличилась на какой-то жалкий процент.
Взгляд не отслеживал такие изменения.
– Успокойтесь. Сделайте шаг назад. И я вправлю вам сустав. Не надо вынуждать меня к крайним мерам.
Количество потенциальных врагов не смущало Эдама. Безмятежный, как турист на пляже Йала-Маку, голем выполнял охранную функцию, минимизируя фактор опасности. Голос – тоже оружие. Переговорщики умеют говорить так, что маньяк отказывается от жертвы, и самоубийца отступает от края крыши. Интонациями голем владел в совершенстве, как и собственным телом. А напевность фраз действовала на слушателей лучше фенобарбитала.
– Зоджи…
Желая поддержать голема, Антоний встал с ним бок-о-бок. Находясь сзади, телохранитель Юлии плохо видел, какая судьба постигла злополучный топорик. Но он точно знал, что словом и излучателем можно добиться большего, чем просто словом. Щелкнул клапан кобуры, и ствол лучевика подтвердил: сделайте шаг назад, очень просим!
– Зоджи… Ха! Дурачина!
Оружие внезапно привело Толстого Уву в восторг: должно быть, истерический. Трясясь при виде голема, дикарь отчего-то ни капельки не испугался помпилианца с лучевиком. Он подпрыгнул, хлопнул в ладоши, завопив от боли в поврежденном запястье – и кинулся вперед. Верней, притворился, что кидается. Движение получилось убедительным. Кто угодно испугался бы, отпрыгнув или применив оружие.
Антоний избрал путь стрелка.
Он нажал на спуск: раз, другой. Ничего не произошло. Голем не шевелился: выяснение отношений между посторонними не интересовало Эдама. В трансе замерли «неофиты». Записав себя в зрители, наблюдала со стороны Пастушка. Хором всхлипнули близнецы. А Антоний стрелял, стрелял, стрелял…
– В благословенном Шеоле стволы молчат, – первой заговорила блондинка. – Так велел Малый Господь. Вы называете это «блокировкой источников питания».
– А вы? – не выдержал Антоний.
– А мы – вышней благодатью. Брат Ува, дайте этому созданию руку. Пусть он вправит вам сустав, – от Лючано не укрылось, что Пастушка назвала голема «созданием». – Потом отведешь его и детей в сектор для несовершеннолетних. Да воцарится мир!
Услышав, что его поселят вместе с подопечными, Эдам сразу успокоился. Собственно, он и раньше не слишком волновался. Просто охранная функция уступила место служебной. Пастушка же в ответ на изумленную гримасу Увы указала на прямоугольный монитор на стене. Там, в условно намеченном тоннеле, копошились фигурки: ручки-ножки-огуречик – и в деталях прорисованные лица. Лючано узнал себя, Юлию, близнецов…
Всех, кроме голема.
«Следаки» не брали во внимание искусственного человека.
– Это создание не навлечет на себя гнев Малого Господа, живя с детьми. Только мы спасемся. Рукотворным созданиям нет пути на небеса. Ангелы безразличны к ним. Исполняй, брат Ува!

IV

– Почему это ты будешь спать здесь? Нас четверо, надо бросать жребий.
– Вот и бросайте. Осталось три места, разыгрывайте. А я буду спать здесь. Это лучшее место. Оно мне нравится.
– Почему ты? – упорствовал лохматый гитарист.
– Потому что я – вождь-сиделец, уважаемый рецидивист.
– А мы?
– А вы – шпана, сявки зеленые. Первоходцы. Не спорь, это традиция. Ты вехден или кто? Должен понимать, что значит традиция…
Заль утихомирился и без всякого жребия забрался на верхнюю койку. Второй «висяк» оккупировал легат; внизу, напротив «вождя-сидельца», улегся Бижан. Крошечный «ночник», едва они расположились, погас сам собой. Минута, и Бижан, обладавший завидной нервной системой, захрапел – точь-в-точь труба с сурдинкой. Следом начал сопеть гитарист: тоненько, заливисто. Помпилианец крепился, видимо, демонстрируя боевой дух, но вскоре сдался.
Во сне легат дышал с надрывом, временами всхлипывая.
Ужин прошел без инцидентов. Отбой – тоже. Звуковой сигнал, через пятнадцать минут – общее затемнение. Экипаж «Герсилии» разместили в недрах «Шеола»; где именно, Лючано не знал. Завтра, все завтра… близнецы, женщины, проблемы – утро вечера мудренее… Слушая трио соседей-виртуозов, он валялся лицом вверх, скомкав в ногах легкое одеяло, и благодарил сегодняшний день за безумие событий. Его несло, крутило в водоворотах происходящего, не позволяя задуматься, вспомнить, вернуться мыслями назад. Зато сейчас, едва глаза закрывались, под веками вспыхивал огонь. Мир скручивался в воронку, в жерло плазматора, изрыгая пламя.
Чудо, случившееся на Михре, оставалось загадкой. Да, он смог «отогреть» антиса, заледеневшего в безнадеге роботизации. Инъекции боли, мучительные в любом другом случае, здесь пришлись кстати. Но почему – целая компания?
Музыканты, помпилианец, невропаст…
С ними был бы и Фаруд Сагзи. Но полковник отказался. Лючано помнил, как обрывки сети легионера тянулись к Фаруду, желая включить его в единство большого тела . Хорошо, антис – это, допустим, базовый носитель. Остальные – подселенцы. Пассажиры на борту корабля; пусть даже крысы в трюме. Внутренние голоса, на манер Гишера и маэстро Карла. Шизофрения волнового существа. Антис – допустим, человек; мы – допустим, пенетраторы. Только выходим мы, в отличие от классического пенетратора, безопасно.
Смотрим дальше: кто и зачем?
Невропаст: коррекция слияния. Помпилианец – «механическая» связь частей. Энергеты – эволюционные способности облегчают совместимость. «Огрызок» флуктуации в бедном кукольнике – …
При чем тут «огрызок»?
Мысли путались. Сон одолевал. Научная теория рассыпалась в пух и прах. Я – не профессор Штильнер, думал Лючано, проваливаясь в дрему. Гипотезы, открытия – не по мне. Мой талант – находить и терять. Мы все кое-что потеряли, вознесясь из воронки в космос. Нейрам Саманган утратил коварный вирус и двадцать семь лет жизни. Гай Октавиан Тумидус лишился рабов. Вехдены – жизни. Теперь музыканты числятся в нетях. Погибли при исполнении. Могут начать сначала, под чужими именами, на просторах Галактики. Я, Лючано Борготта по прозвищу Тарталья…
Что потерял я?
Я потерял сидевшую во мне флуктуацию.
Шестым чувством я безошибочно ощущаю: «птенец» оставил гнездо. Вышел наружу. Так птица Шам-Марг без проблем выходила из Нейрама, когда антис был в большом теле. «Огрызок», космический невропаст-неудачник, ты вел меня к единственному варианту, спасительному для обоих: ненадолго стать антисом.
Смешно: здесь, в «Шеоле», где люди захватываются пенетраторами на несколько порядков чаще, чем где бы то ни было, я – освободился. Осененный выпустил ангела и помахал рукой вослед. Жив, курилка. Я – здесь, ты – там, в черной, пересыпанной искрами мгле.
Удачи, малыш…

КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ

(в разное время, в разных местах) 

Мы уделяем снам слишком большое внимание. 
Вещий сон. Дурной сон. Сон в руку. «Дорожная карта» сновидений. Путешествия в мире грез. Проникновение в иные реальности. Астрал, ментал, эфир… За всем этим фейерверком кроется страх – банальный, скучный, как вид из окна на стройплощадку. Когда мы в сознании, когда бодрствуем – мы ясно чувствуем, как привычки, стандарты и нормы огораживают нас защитным кругом. 
А во сне? 
Во сне к нам могут подкрасться, и мы не услышим. Во сне нас обидят, а мы не успеем защититься. Беззащитность сна, уязвимость сна; доверчивость, которая расшатывает опоры настороженности. Давайте увешаем ее медалями и орденами, нарядим в загадочный костюм, наденем маску с длинными носом и ушами, похожими на нетопырей; придадим страху оригинальности, добавим тайны, как перчику в суп… 
Сон любят сравнивать со смертью. 
Еще один слой шелухи. 

Михр, на краю воронки  

…Впервые в жизни Фаруд Сагзи так долго стрелял из лучевика.
Луч, вырвавшись из ствола, тянулся струей патоки. Он густел, замедляя движение, на грани остановки. Сто раз Фаруд читал в дешевых боевичках, которые употреблял в качестве снотворного: «Время послушно замедлилось. Враги, ползая сонными мухами, не успевали заметить ударов Барса Пустыни…» Сочинители врали. Лично у полковника Сагзи ничего и никогда не замедлялось. Удары – да, бывало, что враги и не успевали их заметить. Но маятник-невидимка исправно отсчитывал стандартные секунды.
Затылок Лючано Борготты – вот он, совсем рядом.
Жаль, луч окаменел на полпути.
В воронке, зиявшей на месте сгоревшего дома, кружился антис. Он один продолжал бег, ускоряясь. Край маячил неподалеку, рукой подать, но антис не приблизился к заветной границе ни на йоту. Казалось, огненная буря бушует в яме, закручиваясь гибельным смерчем. Так пляшут сектанты-бродяги, давшие обет вечных странствий: кружение тела возносит рассудок в вышину прозрения. Вот-вот смерч вырвется на свободу и умчится в черные небеса…
«Галлюцинация», – сообразил Фаруд. Ситуация ни капельки не напоминала эффект «сорванной шелухи», к которому вехден привык. Работников СРБ учили контролировать «обе стороны медали». Еще минуту назад полковник четко воспринимал реальность (Михр, северо-запад Кашмихана, невропаст, боевая группа, пленник-помпилианец…), данную ему в первичных ощущениях – и вторичный эффект Вейса: Башня Молчания, статуя-исполин, Хозяева Огня, пленник-легионер…
Фаруду не составляло большого труда действовать сразу на двух уровнях. Но третий… Скорость луча близилась к нулю. Куда-то сгинула Башня. Надежный Михр шатался под ногами. В воронке грозил выплеснуться наружу разбегающийся антис. Беззащитный затылок невропаста издевался над стрелком.
Все.
– Что теперь? – спросил Фаруд Сагзи.
– Пойдем с нами, – ответили ему.
– Куда? – спросил Фаруд.
– Отсюда, – был ответ.
Мир сократился до размеров обычной голосферы. За пределами сферы прятались руки кукольника: управляя нитями, он вел через мир, сжатый в белый от напряжения кулак, процессию смешных кукол. Марионеток разделяли не шаги, а годы. Полковник внимательно следил за самим собой, идущим по ограниченному участку пути – сорок с лишним лет, пустяк, и только.
Ковыляет вдоль манежа крошка-Фарудик: радость мамы, гордость отца. Пятиклассник-Фаруд впервые пробует курить в подворотне. Кашель, одобрение сверстников, бабушка находит пачку сигарет в сумке, скандал и прощение. Голый, возбужденный подросток весь горит от обиды: разбитная официанточка из «Шиш-Беш», с которой юный Сагзи стал мужчиной, смеялась над его жадностью.
Куклы, куклы…
Университет в Хондарате, истфак, отделение фундаментального расоведения – так назывался центр подготовки специалистов особого рода. Повышение квалификации: Академия Внешней разведки. Взрослый Фаруд смеется – очень уж нравится фраза из меморандума пресс-бюро АВР:
«К рассмотрению комиссией не допускаются лица, склонные к экстремистским поступкам, религиозному фанатизму и авантюризму.»
Первые задания. Провал на Кемчуге: тюрьма, пытки, допросы. Доверие сатрапа Пира Самангана. Беседы о будущем державы. Тайные поручения. Так надо. Присвоение внеочередного звания. Знакомство с Айзеком Шармалем и Юлией Руф. Внедрение в съемочную группу Монтелье. Участие в операции по «выведению за скобки» лидер-антиса вехденов. Так надо. Услуги, оказанные Шармалю-младшему. Так надо. Куклы, куклы… Потрясение при виде «воскресшего» антиса; захват невропаста Борготты, понуждение к сотрудничеству, высадка на Михре…
Так надо.
– А почему так было надо? – спросил кто-то.
Фаруд не сразу догадался, что спрашивает он сам. Здесь и сейчас, в месте, где лучи ползут черепахами, очевидное вдруг оборачивалось каверзным вопросом.
– Потому что интересы державы.
– Тогда конечно, – сказал кто-то, кого тоже звали Фарудом. – Тогда ясно.
– Что тебе ясно?
– Не кричи. Я все понял.
– Что ты понял?! Что?!
– Не кричи. Лучше пойдем с нами.
В воронке, ожидая, крутился антический смерч. Фаруд чувствовал, что ждут – его, полковника Сагзи. Каким-то невероятным образом сукин сын Борготта сделал все наоборот: вывел роботизированного антиса на грань ухода в волну. И теперь зовет тебя, полковник. Куда, как, зачем – неважно.
Луч рывком сократил расстояние до чужого затылка.
Луч торопил.
– Что ты понял? – кричал Фаруд самому себе, теряя драгоценные микроны срока, отведенного на раздумья. – На что ты намекаешь, мерзавец?!
– Ни на что. Ты действовал, как считал нужным. Пошли, а?
– Нет, ты сперва ответь…
Куклы закончили свой путь через сферу полковника. Фаруд остался один. Защитник интересов державы, идейный предатель; исполнитель приказов. Вспомнилась «Книга Царей», любимая книга детства. Там тоже у славного пахлавана, опоры трона, свято блюдущего присягу, когда следовало бы чуточку поступиться клятвой ради высшей цели, нашлись доброжелатели – отец, готовый принести сына в жертву, и дальний родственник, заманивший могучего в ловушку.
Бабушка читала на ночь: 

– Иди, спасай несчастную страну!
Ты вырой западню, и не одну,

На дне вверх остриями – меч к мечу,
Дабы пришла погибель к силачу.

Пусть он умрет, пронзенный ратью ржавой!
Тогда избудет тяготы держава…

Фаруд улыбнулся. Он знал, как поступить. В «Книге Царей» пахлаван, смертельно ранен, молит предателя дать ему лук: для защиты от львов. И, хохоча, убивает изменника, спрятавшегося за огромный дуб. Слушая бабушку, Фаруд всегда представлял себя пахлаваном. Конечно, смерть не за горами. Но смерть для ребенка – отвлеченное понятие. Зато месть, карающая стрела, способная пробить насквозь и дерево, и врага… 

– Блеснуло солнце из-за черных туч,
Стрела взлетела, как светила луч,

Ударила – так рушится запруда!
И ствол она пронзила, и Фаруда… 

Нет, здесь явная ошибка. В древней легенде изменника звали не Фарудом, а как-то иначе. Как? Забыл, удивился полковник. Смотри-ка, всякую ерунду помню, а это забыл. Где ты, умница-невропаст? Подкинь мне на язык истинное имя человека, оставшегося в веках лишь благодаря успешному заговору. Кстати, если память не подводит, через много лет после смерти пахлавана, пройдя через огонь, держава и впрямь расцвела.
Ну и что?
– Пойдем, а?
– Спасибо, – ответил Фаруд. – Я останусь здесь.
– Почему?
– Так надо.
Луч придвинулся вплотную к затылку невропаста. Но Лючано Борготта уже был частью антиса. Нервной системой волнового существа – вот ведь зараза, как только сумел?.. Нити переплелись, каждое действие вызывало общую реакцию… Организма? Колонии? Структуры?
– Кукольного театра, – пошутили издалека.
«Дядя, – не издав ни звука, повторил Фаруд вопрос, заданный им три года назад, – что будет, если я выстрелю в тебя из лучевика?»
«Ничего не будет, – молча ответил Нейрам Саманган, бегая по вечному, нерушимому кругу, за миг до предательства. – Я перейду в волновое состояние раньше, чем луч достигнет моего малого  тела. Лучше не стреляй, да? Имей в виду: разрушение Мансурова жилища останется на твоей совести…»
– Ну уж нет, – улыбнулся полковник. – Извини, дядюшка. Я готов платить по счетам. Но разрушение дома Мансура-аты – это ты сам, ладно?
Смех потряс северо-западный район Кашмихана, сжигая все вокруг. Объят пылающим хохотом, уходя туда, где бабушка читает внуку на ночь «Книгу Царей», где ты – пахлаван в западне, а не предатель за деревом, Фаруд Сагзи подумал, что давно не чувствовал себя так легко.
Куклу убрали со сцены и повесили на крючок.
Отдыхай, кукла.

* * *

– Семнадцать нитей, – сказала тетушка Фелиция, подвешивая марионетку на специальный крючок. – Всего семнадцать. Больше я не умею. Знаете, синьор, мой дед в одиночку управлялся с шестью десятками. Представляете: шестьдесят нитей? 

Фравардин, Саглар, загородная резиденция Кобада Рузимшана  

– Не думал, что еще способен изумляться…
Мужчина, достигший «возраста вдохновения» – от шестидесяти двух до семидесяти трех лет, согласно указу кея Туса VI – ребяческим жестом сбил на затылок тюбетей. Луч солнца запутался в золотом шитье орнамента, брызнув колючими искрами. Казалось, вокруг головы человека засветился нимб.
На святого человек в тюбетее походил слабо. На осененного высшей благодатью тоже. Нимбы еще рисовали над владыками-кеями, подразумевая связь их внутреннего огня с огнем государства. Но и на кея этот подвижный, крепко сбитый, чуточку сутулый вехден похож не был. Кеи не бегают по кабинету вприпрыжку. Кеи не хихикают в кулак. Кеи сидят на престоле, сотрясая мир одним мановением руки.
И тем не менее, это был кей Кобад IV.
Экс-кей, если угодно.
Юноша, сидевший в кресле напротив, виновато развел руками. Да, мол, такие дела… Ну и остальное, что говорят, или подразумевают, когда сказать нечего. Нейрам Саманган еще не привык к тому, что жизнь обогнала его на четверть века. Легче предположить, что владыку состарили не реальные годы, а отречение от престола. Вполне достоверный вариант. Отрекся, страдал, мучился бессоницей… И все люди вокруг, помимо кея, тоже нашли причину для резкого старения. И предметы.
Деревья, животные; планеты, звезды… Честное слово, Нейрам легче оправдал бы изменения галактического масштаба, чем собственную трансформацию. Увы, те люди, на станции, говорили правду. К одному из них, очевидному техноложцу, антис чувствовал необъяснимую привязанность. И боялся задуматься: с чего бы это?
В памяти без объяснимых причин всплывал образ миски с ложкой.

– Надо кушать! Иначе сдохнешь, дебил. Давай, за маму-папу… за дядю Тарталью… 

Нейрам ничего не слышал об умалишенных антисах, но боялся стать первым.
– Теперь, значит, будем памятники сносить, – кей скорчил печальную гримасу. – Жаль. Произведения, можно сказать, искусства.
– Какие памятники?
– Твои. Бахрам Кава постарался. Ты же – национальный герой! В Сагларе, на площади Свободы, в Хирамабаде перед Народным собранием; возле Начкарского университета… Слушай, давай оставим, а? Оно, конечно, при жизни неловко, зато случай уникальный. Народ поймет и одобрит.
– Почему вы отреклись? – спросил Нейрам.
Кей Кобад стер усмешку с лица. Серьезный, он очень напоминал своего деда, Гударза II, чьи дни представляли собой череду непрерывных войн и политических конфликтов. Темные глазки превратились в иглы. Кей смотрел на помолодевшего антиса, словно хотел вонзить взгляд в самое сердце.
– Я рад, что ты вернулся, малыш, – в прошлом он часто звал Нейрама Самангана «малышом», хотя был ненамного старше антиса. – Когда ты исчез, я долго не верил. Ждал. Потом решил: это знак. Ты ушел, пора уходить и мне. Надо отпустить поводья. И с обочины полюбоваться, как оно завертится без нас. Незаменимых нет. Глупо ложиться под двухсоттонный каток, чтобы доказать: избранный тобой путь верен. В историческом плане время все расставит по местам. В человеческом… Ты даже не представляешь, малыш, сколько досуга появляется после отречения! Прогулки, вечеринки, хобби…
Он кивнул на стол, где лежала пара конструкций из дерева и лески.
– Помнишь, я любил делать куклы. Особенно мне удавались штоковые марионетки. Видишь те две ваги? С их помощью управляют куклами. А теперь скажи мне, в чем разница между этими вагами?
Люди, близко знавшие Кобада, быстро привыкали к манере кея задавать нелепые вопросы, затрагивать темы, вроде бы не имеющие отношения к предмету беседы – и в конце концов увязывать случайные фрагменты в тугой узел. Нейрам послушно уставился на ваги. «Вагины» – всплыла дурацкая, пошлая ассоциация. Но нет, ваги были похожи скорее на фаллосы, а еще больше – на кресты.
На длинном стержне крепилась неподвижная поперечина, и дальше – качающееся коромысло. И стержень, и коромысло оснащались нитями, свисавшими со стола.
– Не знаю, – ответил антис.
Кей похлопал его по плечу.
– Зато я знаю. Первая вага – для куклы-человека. Вторая – для куклы-животного. И если у животного стержень расположен горизонтально, то у человека – вертикально. Соображаешь?
– Нет.
– Да, ты изменился, – Кобад вздохнул. Сплетя пальцы, он поднял руки над головой и с хрустом потянулся. Казалось, кей готовится взять рекордного веса штангу. – Нейрам, которого я помню, легче орудовал аллегориями. Иногда мне хочется стать моложе, но не сейчас. Не обижайся, это я любя…
– Я не обижаюсь, владыка.
– Оставь титулы в покое. Я больше не владыка. Кобад Рузимшан, пенсионер галактического значения, чтоб его… Скучный, в сущности, дядька. Одна радость, что при деньгах. Лучше задумайся вот над чем… Ну не может же быть случайностью, что наш стержень – вертикален! Вектор от земли в небо. А мы и в небе – горизонтальны. Как животные, право слово…
Подойдя к столу, он взял ближайшую вагу. Нити болтались, извивались, шевелясь тонкими щупальцами. «Нужна кукла, – невпопад подумал Нейрам, следя за действиями кея. – Пульчинелло. Есть такая кукла – Пульчинелло. Хорошая кукла…»

– Пульчинелло. Это имя. Тебя так зовут. 

Антис закрыл глаза. Он не понимал, откуда являются обрывки странных воспоминаний. Он был уверен, что никогда не знал никого по имени Пульчинелло. Ни человека, ни куклы. И все равно, от этого слова тянуло уютом. Покой и дружба: Пульчинелло. Тепло домашнего очага. Так голодный помнит, как его накормили и не взяли платы. Пульчинелло. Пахлаван Качаль. Нейрам Саманган.
Двадцать семь лет насмарку – подтвердившийся факт.
«Что со мной сделали?»
– Мы давным-давно не эволюционируем. Вехдены, брамайны, вудуны. Помпилианцы. Остальные. Мелочи – не в счет. Я полагал, что разумный реформизм поможет нам, Хозяевам Огня, счистить ракушки с днища. Совершить прорыв в новое качество. Я ошибся. Не в цели – в способе. Изменения, предложенные сверху, разрушают. Даже если поначалу они выглядят привлекательно, в них все равно таится гибельный вирус. Объект реформы привыкает не меняться, а подчиняться. Не работник, а раб.
Гибельный вирус, думал антис. Не изменение, а подчинение.
Голубые глаза.
«Что со мной сделали, а?»
– Да, я отрекся, – сказал пенсионер галактического значения, манипулируя вагой. – Думаешь, я не знал, к чему это приведет? Знал. Но лучше огонь, чем пепел. Зачем мне робот-держава? Я что, помпилианец? Теперь наши деятели всех гадюк вешают на меня. Спровоцировал, развалил, устранился. Куколок мастерит, сын скорпиона. А я жду. Случай – лучший руководитель. Вот, дождался…
Он ткнул «крестом» в сторону инфосферы, мерцавшей в режиме ожидания.
– В журнале АНЛ опубликована статья профессора Штильнера. Космобестиолог, прожектер; сложная личность. Утверждает, будто открыл метод передачи энергетических свойств организма при межрасовых браках. Дескать, подтвердил экспериментально. Я дал команду выйти на этого профессора. И нате вам: Штильнер на Квинтилисе, в резиденции наместника Руфа. Наместник успел первым. Впрочем, неважно. Интерес Помпилии криком кричит: есть! Открытие – есть. А засекретить такую сумасшедшую штуку…
Кей хихикнул, скрутил кукиш и показал его инфосфере.
– Шиш им! Всем – шиш! Великое смешение народов! Нет больше ни вехдена, ни техноложца! Наши ортодоксы с ума сойдут от бешенства. Я вначале поосторожничал: первый звонок, деза, мало ли… А тут – ты. Молодой, глупый; живой. Не обижайся, я от радости. Твоя история – второй звонок. Коллективный антис, шутка ли… Как ты говоришь, их зовут?
– Никак не говорю, – пожал плечами антис. – Я не в курсе.
– Малыш, но ты же их опознал! Давай еще разок глянем…
Инфосфера прекратила мерцать. В ней, медленно поворачиваясь вокруг центральной оси, поплыли лица. Под каждым, в выпуклом окошке, светился текст: фамилия, имя, биографические сведения. Вехден с трубой, вехден с гитарой, помпилианец в форме гард-легата, техноложец в бархатном сюртуке…
– Дивный сюртук! – с завистью причмокнул Кобад. – Так, значит, мой запрос обработан. В статусе кея, пускай отставного, есть свои прелести. Кто здесь у нас? Лючано Борготта, невропаст, директор театра «Вертеп». Личная связь невозможна: пропал без вести. Обстоятельства выясняются. Гай Октавиан Тумидус, гражданин Помпилии, военный советник на Михре. Личная связь невозможна: пропал без вести. Обстоятельства… Ага, парочка наших: Бижан Хезерван, майор расбеза, и Заль Ардашир, капитан. Работа под прикрытием, куратор – полковник Сагзи. Человек твоего отца, между прочим.
Нейрам резко подался вперед:
– Фаруд – полковник?
В представлении антиса Фаруд Сагзи никак не укладывался в образ полковника. Куратор агентов под прикрытием? Вечный Огонь, еще вчера он клянчил деньги на сахарную вату…
– Скорее уж покойник, – неприятно ухмыльнувшись, пошутил кей. – Докладывали мне о Кашмиханской трагедии… Делегация спортсменов, гляди-ка! Ладно, разберемся. Пробить опознанных по моим каналам!
Сфера втянула окошки, лица ушли на глубину и сгинули. Вместо них образовалось одно-единственное лицо: живое, подвижное. Вехден не был знаком Нейраму. Молодой, энергичный – по субъективному времени антиса он, должно быть, еще под стол пешком ходил.
– Уже пробиваем, мой кей, – доложил вехден.
И сделал рукой знак: «Да воссияет свет владыки над миром!» За такое титулование, если речь не шла о царствующем монархе, полагалась смертная казнь.
– Собрать все, – приказал Кобад. Он не стал напоминать собеседнику о своем отречении, о том, что он больше не кей, и это сказало антису о многом. – Грязное белье, скелеты в шкафах. Судимости, награды. Предпочтения в сексе. Каждый чих! Любая зацепка может пригодиться. Коллективный антис, надо же!.. вертикаль, клянусь вечным огнем, явная вертикаль…

* * *

– Левая рука, – сказала тетушка Фелиция. – Левой рукой ты держишь и раскачиваешь вагу, управляя основными движениями марионетки. Это – раз. Правой рукой ты перебираешь остальные нити. Так кукла совершает более сложные движения. Это – два. 
– А три? – спросил маленький Лючано. – Ты говорила: куклу ведет троица… 
– Третий – твое сердце. Ты стоишь на тропе, скрытый от глаз публики. Помнишь, что такое «тропа»? 
– Ага. Площадка, где ходят куклы – платформа. Место, где стоят кукольники – тропа. Платформа – на уровне глаз зрителей. Тропа – выше. 
– Молодец. Ты стоишь на тропе. Ты принимаешь решения. Задумав новый двигательный нюанс, ты в мастерской подвязываешь дополнительные нити. У куклы нет сердца, если ты не дашь ей свое. Помнишь сказку про сердце из олова? 
– Тетя, можно, я пойду гулять?.. 

Служба новостей «Час»  

«Настоящей сенсацией стало появление в резиденции Кобада Рузимшана, бывшего кея вехденов, лидер-антиса Нейрама Самангана, который считался погибшим. Став героем дня, Саманган отказывается от встреч с журналистами. Корреспондентам блиц-канала удалось выяснить, что состояние здоровья антиса, как ни смешно это звучит, опасений не вызывает.
«Он бодр, как мальчишка!» – говорит очевидец, пожелавший остаться неизвестным.
Пресс-секретарь кея Ростема I уже заявил о готовящейся провокации. «Мертвые не воскресают, – значилось в озвученном им меморандуме. – Наши враги готовы пойти на все, чтобы вернуть к власти безответственного авантюриста Рузимшана. С уверенностью говорим, что так называемый лидер-антис – пешка в руках тех, кто потерял возможность безнаказанно грабить страну, позоря Хозяев Огня в глазах галактического сообщества…»
Правительство Михрянской республики от комментариев воздержалось.
К сожалению, сатрап Пир Саманган, не дождавшись радостного известия, без видимых причин покончил с собой, приняв яд. Личный врач сатрапа обнаружил высокопоставленного пациента мертвым, в оранжерее, где сатрап любил проводить часы досуга. Следственные органы исключают версию убийства. Как сообщил во время брифинга главный прокурор Андагана, на уникоме сатрапа осталось голографическое изображение сына, сделанное, судя по биометрическому анализу, около тридцати лет тому назад. Вызывает удивление тот факт, что изображение датировано сегодняшним числом, и определяется уникомом, как стоп-кадр недавнего вызова.
Записи разговора нет.
Сохранилась лишь одна реплика: «Доброго огня, отец…»

– Пучок моторика, – сказал маэстро Карл. – Им ты корректируешь физические действия. Это – раз. Пучок вербала дает возможность корректировать мышление, оперирующее отвлеченными знаковыми структурами. Язык, речь, система условных символов. Это – два. 
– А три? – спросил Лючано. – Ты говорил: куклу ведет троица… 
– Говорил. Тут сложнее, малыш… Условно говоря, мы, невропасты, корректируем тело и разум. А душа? Или нет, не душа – дух? Здесь, пожалуй, тоже возможна коррекция. Но как? 
– Как, маэстро? 
– Хороший вопрос. Жаль, у меня нет в наличии хорошего ответа. Вот вырастешь, узнаешь и просветишь меня, старика. Ладно, иди гуляй. Твое дело – молодое… 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ДЕНЬ ГНЕВА

I

Проснулся он в холодном поту.
Долго лежал, глядя вверх, в тыл «лежанки» второго яруса, на которой сопел гитарист. А казалось, в недра космоса смотрит, где звезды играют в пятнашки, и пустота моргает сонным глазом, прежде чем проглотить. «Волшебный ящик» вернулся во всей красе. Гибель Фаруда, кей, антис; кукольные эпизоды юности… В деталях, подробностях, мелочах. Не веришь – пощупай.
«Эй, ты здесь?» – беззвучно спросил Лючано у самого себя.
«Ага», – не произнеся ни слова, откликнулся пенетратор.
«Зачем?»
«Надо.»
«Зачем надо? Зачем?!»
Тишина.
Блудный «огрызок» возвратился. Домой, в утробу, в микрокосм по имени Лючано Борготта. Хотя, пульсар в дюзу, какой ты теперь «огрызок»? А, выкормыш? Флуктуация высшего класса, пенетратор, развитый вдоль и поперек. Твоего брата вокруг «Шеола», если верить местным знатокам – вайлом. Жируете, сволочи. Статистику с дерьмом смешиваете. А спроси по-хорошему, по-человечески: зачем? – откликнетесь насмешливым, ни в дугу не понятным: надо…
Доля неудачника: перед сном обрадоваться, что в окружающем нужнике есть хоть что-то славное – и проснуться утром, за час до подъема, с ясным, словно лезвие ножа, пониманием: обокрали. «Хоть что-то славное» унесли, взамен оставив: «как обычно, в заднице». Надеяться на антиса? Нейрам прилетит, мы сольемся в экстазе, снова грянет чудо, и пенетратор изыдет без проблем? Шиш тебе, кукольник. Дважды чудо – надежда для фанатиков и олигофренов.
– У кого есть красный платок? – шепнул Тарталья в тишину.
«У меня для вас, синьор кукольник, – думал он, моргая, – три новости: хорошая, хорошая и очень хорошая. Первая – вы, разрешите поздравить, Осененный. Избранник ангела. Красную повязочку вам на рукав, и Доброго Брата в смотрители. В столовой – без очереди. Вторая – пока в вас сидит знакомый геморрой, другой пенетратор в вас не влезет. Утешьтесь. Придумайте байку, что выкормыш спасает отставное яичко от дружков-ангелоидов. Ведет, значит, к счастливому концу. Третья новость – не надо быть профессором Штильнером, чтобы догадаться: сознание флуктуации, или чем там она думает, не коррелирует с человеческим понятийным рядом. А также с гуманностью. Цель подселенца – тайна за семью печатями. Добро тебе надеяться на лучшее, зная, чем эти чаяния оборачиваются…»
Альтер-эго помалкивали, не желая нарываться.
«Жизнь на тикающей бомбе. Корабль, который с минуты на минуту отстрелят и взорвут. Или не взорвут. Шансы, весы, выбор… Как же мне все это надоело!»
С верхней полки напротив свесилась рука. В пальцах был зажат платок. Наверняка красный. Рука нетерпеливо дрогнула, платок трепыхнулся: знамя, которое спускают вниз по флагштоку.
– Спасибо, Гай.
Лючано взял платок и сунул в карман: на всякий случай.

II

– Странный запах…
– Это мясофрукты. Третий месяц подряд.
– Откуда вы знаете? Вы здесь второй день.
– Местный просветил.
– Ну и дрянь! Отрава…
– Ничего, сегодня мармелад дадут. В честь прилета «Герсилии».
– Ненавижу мармелад!
Лючано замолчал, стараясь не нервировать помпилианку. Юлия была, что называется, на взводе. Готова взорваться по любому поводу, она ковыряла ложкой порцию мясофруктов, всем видом демонстрируя отвращение. На скуле помпилианки красовался свежий кровоподтек. Она часто трогала ушиб пальцем, кривилась – и шипела сквозь зубы такие слова, что Добрые Братья за ближайшими столами вжимали головы в плечи.
Никто ее не бил. Увидев Юлию за завтраком, Лючано сразу предположил драку – и ошибся. Госпожа Руф повздорила с дубль-системой, курирующей тюрьму. При расселении помпилианку с вудуни определили в женский сектор. Адвокат спорить не стала, а дочь имперского наместника отказалась наотрез: Юлия желала камеру-одиночку.
И чтобы в соседях – Антоний с его парнями.
– Ради вашего же блага! – уговаривала строптивицу Пастушка. – Вам желают добра. К чему создавать лишние проблемы?
Очарование девичьего баритона пропало втуне. Юлия явилась в мужской сектор, выбрала подходящую одиночку «для лиц, склонных к насилию», уселась на койку и заявила, что никуда отсюда не уйдет. «Немедленно покиньте сектор!» – возразила дубль-система. В период спячки ЦЭМа она функционировала не ахти, частым бездействием подтверждая тезис о «неисповедимости». Но именно сейчас эта зараза сработала по полной, «забыв», что в первый день Малый Господь «закрывает глаза» на неофитов. Госпожа Руф показала системе кукиш, система сделала анализ поведения объекта, расценила как неповиновение – и шарахнула током.
Юлию приложило лицом о стену.
– Повторяю: немедленно покиньте сектор! – с равнодушием, достойным тирана, уведомила система. – В случае сопротивления…
– Что бывает в случае сопротивления? – спросила помпилианка, галопом вылетев в коридор. – Электрический стул?
– Карцер, – объяснила Пастушка.
– Надолго?
– До ближайшего Дня Гнева.
Ответ так ошеломил госпожу Руф, что она молча заняла «тет-а-тетку»: на пару с вудуни. Фионина Вамбугу помалкивала с самого начала, строя из себя пай-девочку. Богатый опыт адвоката сводился к мудрой, а главное, осторожной пословице: «Дай поправку на узкую обувь судьи!» И впрямь, едва конфликт исчерпался, Пастушка оставила женщин в покое – на «вождя вождей» свалилась куча забот, связанных с размещением без малого двух сотен рабов «Герсилии».
Помпилианцы забыли о рабах: так забывают об имуществе в миг пожара. Спас положение лишь призыв легата:
– Если нам удастся отстыковать «Герсилию», мы будем нуждаться в энергоресурсе. Здешний «Вампир» высасывает накопители. Но рабы – живые батареи. Их можем высосать только мы. Глупо разбрасываться таким резервом…
Обезраблен, легат сделался на диво разумен.
Рабов набили в камеры нижнего яруса «Шеола», как сельдей – в бочку. В столовую их гнали сервус-контролеры: после того, как все остальные завершат трапезу. Рабы подчинялись, дубль-система не возражала; рефаимам было плевать. Спокойные, равнодушные, ходячие мертвецы с улыбками до ушей, рефаимы приводили Лючано в трепет. Трехразовое питание, фильмы, тренажеры, прогулки в оранжерее; здоровый сон от отбоя до подъема. Опека Добрых Братьев. Благотворное влияние Пастушки. Как, оказывается, мало надо, чтобы человек вошел в ритм эрзац-счастья! Даже регулярные визиты пенетраторов никого не смущали – теория ангелов и вознесения превращала беду в победу.
И мармелад по прадникам.
– Разрешите?
К столику подошла Пастушка. Блондинка выглядела безмятежней рассвета над морем. Рядом с ней хотелось расслабиться. Проблемы и неурядицы отступали на задний план под натиском превосходящих сил противника.
– Да, конечно…
Девушка не спешила присесть. Она смотрела на Лючано, и только на Лючано, полностью игнорируя госпожу Руф с Фиониной Вамбугу. Длинные ресницы порхали бабочками. Выразительные глаза лучились добротой. И запах… Кукольник затруднился бы ответить: чем пахло от «вождя вождей». Но каждый вдох на миг превращал его в тряпку.
«Мы негипнабельны, – озабоченно напомнил издалека маэстро Карл. – Это не коррекция, малыш. Это физиология. К сожалению, ее корни для меня – загадка. Кобели тоже бегут за сукой в течке, обрывая поводок…»
– Брат Ува хорошо отзывался о вас. Я согласна с его оценкой. Вы рассудительны и неконфликтны. Вы поймете. Покой и воля – вот что движет нами. Покой души и вышняя воля. Мы – рефаимы, бессильные. Не можешь сопротивляться воле? Получай удовольствие от покоя. От обыденных мелочей. Радуйся пустякам…
– Мармеладу?
«Дался тебе, дружок, этот чертов мармелад!»
– И мармеладу – тоже. Не перебивайте, пожалуйста, – она принялась еле слышно барабанить пальчиками по краю стола. – Просто слушайте. Уверена, вы запомните. И скажете спасибо. Не сейчас – позже…
Отрывистые, короткие фразы. Точные интонации. Чарующий баритон. Дробь пальцев. Краем сознания Тарталья отметил, что начинает думать так, как говорит Пастушка: кратко, внятно. Напевно. Этот способ мышления любое сомнение превращал в догмат. Удовольствие от покоя? Да, наверное. Радуйся пустякам? Чем не истина?
Он опустил взгляд и содрогнулся. Мысли сорвались и полетели вскачь, забыв о краткости. Хрупкие пальцы девушки терзали столешницу, будто зубы собаки – кость, или тапок хозяина. Сверхпрочный пластик уступал ее касаниям, на вид игривым, случайным, прихватывающим, отпускающим – щербины, трещинки, вмятины, намек, убедительней любого другого; покой и воля, воля и покой, не можешь противостоять – расслабься и получай удовольствие…
– Мы еще поговорим. У нас есть время.
Пастушка ласково потрепала собеседника по голове, словно они были знакомы тыщу лет, и двинулась дальше.
– Подружка? – с неприязнью спросила Юлия. – Быстро вы, Борготта…
– Да, он у нас такой, – согласилась адвокат. – Шалун. С коготками.
«Есть чувства, малыш, – отметил маэстро Карл, – сближающие даже женщин. Ревность, например. Утешься, если сумеешь.»

III

– Заседание межрасового Комитета Спасения объявляю открытым!
Юлия с грустью усмехнулась: скорее себе, чем окружающим.
Они устроились в беседке, увитой плющом и вездесущей клубеньковой лианой. Места хватило на всех. Сквозь дендропласт ажурной решетки между помпилианкой и вудуни, благоухая, нахально просунулось соцветие фаллической формы. Ярко-розовая окраска лишь усиливала ассоциации.
«Hyacinthus Tournefort Vastus Impudicus» – прочел Тарталья на табличке – «Гиацинт Гигантский Непристойный». Исключительно точное название!»
В беседку, спрятавшуюся в дальнем конце оранжереи № 1, привела их Фионина. Адвокат чувствовала себя в оранжерее как дома, безошибочно находя дорогу в зеленом лабиринте. Вудуны умели и любили работать с живым . Никто не удивился бы, узнав, что госпоже Вамбугу указывают путь Лоа пальм и папоротников.
– Что мы имеем на повестке?
– Один вопрос: как отсюда сбежать? И чем скорее, тем лучше.
– Исходные данные? – хором осведомились близнецы.
Как выяснилось, не только Лючано мог поделиться информацией с товарищами по несчастью. Остальные тоже держали глаза и уши открытыми. А Фионина успела даже наладить контакт с местными рефаимками и кое-что у них выведать.
«Адвокатша, – уважительно отметил Гишер. – У них, если не умеешь в доверие втираться – считай, профессионально непригоден. Хватка у твоей – будь здоров! Повезло тебе, дружок.»
Насчет «везенья» Тарталья предпочел остаться при своем мнении.
Мозаика постепенно складывалась. Куда забросило «Шеол» – неизвестно. Поиски прекращены, на помощь надеяться нечего. Все звездолеты, оказавшиеся в зоне безопасности тюрьмы и не подтвердившие пароль-код, ЦЭМ квалифицирует, как нарушителей. Захваченные корабли пристыкованы намертво, энергозапас – на нуле, лишь жизнеобеспечение худо-бедно работает. Переубедить сбрендивший мозг, что «неофиты» не преступники, и их надо отпустить, или хотя бы запросить людей-чиновников из ДИНа – не представляется возможным. Аборигены смирились, подбить их на бунт нет ни смысла, ни возможности.
Остается возвращение Нейрама – хрупкий шанс спасения.
– Недостаточно данных, – констатировали гематры.
– Как по мне, данных навалом! И не из таких переделок выбирались.
Заль хорохорился, но слова «йети» оказались тем камешком, который дает начало лавине.
– Я не техник, – заявил легат, – но уверен: стыковочные механизмы можно разблокировать. Отключить. Среди ваших людей, Юлия, наверняка найдется специалист…
– Ага, он начнет ковыряться, а его – разрядом!
– Потерпит! Или пусть раба пошлет, а сам командует, что делать. Сколько рабов на «Герсилии»?
– Сто семьдесят два.
– Хватит. Используйте их по очереди…
– Да хоть сто семьдесят две тысячи! Систему отключить нереально. Мои техники уже смотрели…
– А сломать? Взорвать, в конце концов?
– Чем? Мясофруктами?!
– Насколько я понимаю, энергомина исключается. Здешний «Вампир» поглотит ее энергию раньше, чем мы соберем мину и активируем, – Бижан демонстративно потеребил силовую застежку на своей спортивной куртке.
Застежка не работала.
– Значит, нужна химическая взрывчатка. Я проходил спецкурс по изготовлению взрывных устройств из подручных средств. И Заль тоже, – гитарист кивнул, подтверждая слова командира. – Если системы жизнеобеспечения на кораблях работают, можно перепрограммировать аптечки-синтезаторы на производство тринитротолуола. Или эксплонита. Или диацетиленистой меди. Штука опасная, но крайне эффективная. Детонатор я соберу на коленке…
– Ну хорошо. Мы взорвем шлюз, отсоединим один из кораблей. Где взять энергию, чтобы улететь?
– Не просто один из кораблей, а конкретную либурну. «Герсилию» приводят в движение рабы. Я уже напоминал об этом, – вмешался легат.
– Ха! Мне это начинает нравиться…
– А мне – нет! Едва мы отстыкуемся, сволочная тюрьма притянет нас обратно!
– Найти блок слежения и обезвредить.
– Во-первых, мы не знаем, где он. Во-вторых, доступ к блоку наверняка перекрыт. В-третьих, вряд ли нам удастся синтезировать столько эксплонита…
– Что за пораженческие настроения?! Мы обязаны попытаться…
– И погибнуть?
– Дамы! Господа! Сохраняйте спокойствие…
– Это на курорте – спокойствие. А тут, как говорит местная сатрап-леди – покой. В ближайшей перспективе – вечный…
– И тем не менее, – адвокат владела голосом не столь виртуозно, как Пастушка, но спорщики утихомирились. – Я не специалист по взрывам и взлому кибер-систем. Зато мне совершенно ясно: пререкаться – зря воздух гонять. Поймите, я защищаю не кого-то из нас, а здравый смысл. Предлагаю установить следующий порядок: каждый, у кого есть идея, вкратце излагает суть. Остальные берегут критику на потом. Когда все выскажутся – суммируем варианты и начинаем обсуждение. Находим изъяны и, по возможности, стараемся устранить. Что скажете?
Юлия вздохнула:
– Скажем спасибо, госпожа адвокат. Вариант с отстыковкой «Герсилии» мы уже озвучили. Есть другие идеи?
Идеи имелись в ассортименте. Антоний предложил задействовать все компьютерные мощности кораблей-пленников и подобрать пароль-код. Приняв его, ЦЭМ сам разблокирует «Герсилию» и с извинениями проводит к выходу. Заль, знакомый не понаслышке с технологиями хакерского взлома, возразил: тогда проще попытаться войти в главный компьютер тюрьмы с одного из терминалов станции. Если обманем защиту, есть шанс заставить ЦЭМ отключить «Вампира» и системы принудительного захвата. Или хотя бы отправить широкополосный сигнал бедствия через гиперпередатчик.
– Координаты? – не удержался от комментария легат.
– А что, если мозгу они известны? – возразил гитарист. – Или он сумеет их определить? Опять же, по вектору сигнала поисковики, возможно, сделают расчет примерных координат…
Легат кивнул, и, склонный к радикальным действиям, одобрил изначальную идею с синтезом взрывчатки. Но предложил иную цель для диверсии. Шлюз, блок принудительного захвата… Слишком сложно! Удар надо нанести по ЦЭМу «Шеола». Определить его местонахождение и кратчайший путь доступа, взорвать соответствующую дверь или переборку… А там – по обстановке. Переключить все на ручное управление, либо, если это не удастся – окончательно вывести ЦЭМ и дубль-системы из строя.
– Во избежание неприятных сюрпризов пустим вперед рабов…
Тема рабов была для Гая болезненной. Он возвращался к ней раз за разом. Тарталью коробило, когда легат предлагал использовать рабов в качестве «пушечного мяса». Тому, кто побывал в шкуре потенциального робота, лишь кажется, что с него сняли клеймо. Ожог остается, мучая фантомными болями. «Ведь это люди! Живые люди!» – кричало все в нем. Но кукольник молчал. «Еще ничего не решено, – успокаивал он себя. – Это варианты. Мозговой штурм. Мы постараемся обойтись без жертв. Ну а если жертвы будут неизбежны…»
На душе скребли кошки.
– Все высказались? Переходим к обсуждению.
– Вы позволите и мне поучаствовать?
Лючано тихо выругался. Летописец, как всегда, подобрался незаметно.

IV

– Подслушивал?
Мрачный вид гитариста не предвещал дражайшему Авелю О'Нейли ничего хорошего.
– В определенном смысле, – не стал отпираться летописец. Он улыбался, источая тонны дружелюбия, и старался не делать резких движений. – Знаете, я выяснил странную вещь. Если явиться к началу обсуждения и предложить свои услуги, неофиты делаются крайне необщительны. Вплоть до нанесения телесных повреждений советчику. А потом я раскинул умом и пришел к выводу: побег – дело сугубо личное, как секс. Посторонних, извините, не терпит.
– Все вынюхали, любезный? – Тумидус, вновь демонстрируя трогательное единодушие с вехденом, поднялся, обманчиво-ленив. – Докладывать побежите? Добрых Братьев известить?
– Господин легат, остыньте. Если бы этот человек наушничал в пользу местных психов, он не открылся бы нам. Согласны?
– Ох уж эти мне адвокаты!.. – буркнул легат, но спорить с вудуни не стал.
Госпожа Вамбугу вмешалась очень вовремя. Еще чуть-чуть, и неофитам представился бы случай проверить, относится оранжерея к тем местам, «где Малый Господь не видит», или нет? Ибо до насилия было рукой подать: Тумидуса и намеченную им жертву разделяла пара шагов.
– Благодарю вас, – поклонился летописец Фионине. – Разумеется, я не доносчик. Открою вам страшную тайну: ваши планы никого здесь не волнуют. Кроме меня. Традиция: поначалу все новенькие пытаются сбежать из «Шеола». Увы, безрезультатно. Рефаимы давно потеряли интерес к этому занятию. А Пастушка, умница, ждет. Неофиты порасшибают лбы об стену, набьют себе шишек – и угомонятся. Станут, как все. И сами придут к ней. О, наша красавица умеет ждать!
– Тогда что вам тут надо? – с неприязнью осведомился Антоний. – Если традиция, если все впустую? Явились посмеяться?
– Я не теряю надежды, что у кого-нибудь получится. Отчаяние – великий грех.
Отзвук великого греха был ясно слышен в голосе летописца.
– Я вижу, вы решительные люди, – заторопился он. – Я хочу вам помочь! Вам понадобится информация о «Шеоле» – она у меня есть. Я собирал ее год за годом! Планы тюрьмы, неудачные попытки побега, режимы содержания заключенных, сбои в работе автоматики – все это здесь!
Он продемонстрировал планшет.
– А почему ваш планшет работает? – Бижан вполне мог позировать для аллегорической статуи «Подозрительность». – Батареи в коммуникаторах садятся, лучевики не стреляют, а ваша штуковина…
– Планшет – казенное имущество. Записан в реестр «Шеола». Вот инвентарный номер. На казёнку влияние «Вампира» не распространяется.
– Ну, допустим. И что же вы хотите за свою помощь?
– В случае удачи вы возьмете меня с собой. Я – пожилой человек. Умереть здесь – это слишком. Одиннадцать лет… целая вечность!..
Летописец сгорбился. На длинном лице проступили многочисленные складки и морщины. Осторожно, словно его тело вдруг сделалось стеклянно-хрупким, он опустился на пол беседки, умостил планшет на коленях и замер в ожидании. Решайте, мол, сами – я все сказал.
– Хорошо. Считайте, мы вам поверили, – тон Юлии ясно говорил об обратном. – Вы слышали наш разговор?
– Слышал.
– Ваше мнение?
– Про пароль-код забудьте сразу. Сидел у нас знаменитый «крот» за взлом базы данных Объединенного Банка Лиги. И «фомич» сидел, системный манипулятор; ждал отправки в распредлагерь. Серьезные были господа. Профессионалы. Вдобавок им помогал гематр…
– И что?
– Глухо. Мы не знаем ни длины кода, ни характера символов. Смысловая это фраза, или комбинация неких знаков – ничего! Перебор комбинаций даже на мощнейшем компьютере занял бы сотни лет. После третьего неверно названного пароля система автоматически блокируется и больше на запросы не отвечает. Даже если пятым или шестым посылом вбросить верный код – она не отреагирует. До появления следующего корабля-нарушителя.
– Три попытки на каждый корабль?
– Да. Плюс возможность периодической смены кода системой, исходя из каких-то внутренних, зашитых в платформу инструкций.
– Шансов действительно нет.
– А как насчет входа в центральный компьютер с одного из терминалов?
– Никак. В ядро доступа нет. Периферия воспринимает только голосовые запросы, и то выборочно. Управляющие команды блокируются.
– Ну, это мы еще посмотрим! – задиристо пообещал «йети».
– Хотите – пробуйте. Если у вас много лишнего времени…
– Боюсь, – проворчал Антоний, вытирая потный лоб, – досуга у нас теперь с избытком.
Летописец нахмурил редкие бровки.
– Вынужден вас огорчить. С досугом у нас не очень. Обитатели «Шеола» – смертники в ожидании дня казни. Вы забыли о пенетраторах. Об «ангелах», как их называют рефаимы.
В беседке воцарилось гнетущее молчание. Казалось, сам воздух сгустился, оседая в легких комковатым студнем. Лючано покрылся «гусиной кожей», словно климатизатор оранжереи резко переключился на «раннюю зиму». Внутри (в сердце? в мозгу? в печенках?!) стучался космический странник, вернувшийся в дом, который уцелел лишь чудом. Флуктуация пыталась что-то «сказать» носителю, донести до него, дурака…
Что?
Понятийные системы двух существ, объединенных в противоестественном симбиозе, разделяла пропасть размером со Вселенную. И все же… Ведь сумели найти общий язык Нейрам Саманган и птица Шам-Марг? С другой стороны, антис – не вполне человек, к флуктуации он ближе, чем любой из смертных… Лючано Борготта, ты тоже выходил в волну. Пусть в составе большого тела  антиса, один жалкий раз – пусть! Ты сделал шаг навстречу. Теперь настала очередь пенетратора.
В это хотелось верить. Материя сопротивлялась. Но барьеры начали поддаваться. Гигантский нарыв набухал в кукольнике. Когда он лопнет – не рассыплешься ли ты, малыш и дружок, веселыми искрами? Не приобщишься ли к сонму, как принято здесь говорить?!
– У меня есть статистика, – продолжил летописец. – В «Шеоле» за год от входа-выхода пенетраторов гибнет в среднем около ста человек. Девяносто семь – сто четыре, если быть точным. Шанс «вознестись» велик у каждого. Прикиньте: стоит ли задерживаться, сидя на ящике с гранатами? Если вы надумали бежать, делать это надо как можно быстрее.
– Тогда откуда в тюрьме столько народу?! Сто человек в год? Да тут бы давно никого не осталось!
Антоний фыркнул и демонстративно отвернулся. Что, мол, слушать лжеца, который даже соврать толком не способен?!
– Население «Шеола» пополняется с завидной регулярностью. Оно растет. За счет экипажей захваченных кораблей-«нарушителей». Семь-восемь кораблей в год – я все фиксирую с самого начала. Мизерная доля процента от общего числа судов, бороздящих Галактику. Не хватит, чтобы взволновать Совет Лиги, но достаточно, чтобы у флуктуаций не переводился человеческий материал.
– Материал?!
– Боюсь, что так, – вздохнул Авель О'Нейли.
Летописец вызывал сочувствие: одиннадцать лет подряд видеть, как пенетраторы пользуются людьми вокруг тебя, уничтожая их с легкостью домохозяйки, выбрасывающей старьё на помойку, оставаться в живых и понимать, что с каждым днем твой конец все вероятней. Фортуна не улыбается вечно. Врагу не пожелаешь такого ожидания.
– Мы – подопытные. Флуктуации ставят на нас эксперименты. Конечно, это лишь гипотеза, но… Факты говорят сами за себя. Что делают наши ученые? Ловят зверей, запирают в клетки, помещают в лабораторию и ставят на них опыты. Так?
Авель смотрел в упор на шефа охраны госпожи Руф. Пауза, и помпилианец сдался, кивнув – скорее рефлекторно, нежели соглашаясь.
– «Шеол» – ловушка. Центр схождения дюжины червоточин континуума, нарочно созданных флуктуациями. В коварные тоннели время от времени проваливаются корабли малого тоннажа. Пассажирский лайнер, грузовик или военный крейсер в них не пролезет. Максимум, который такая «кротовина» в силах «засосать» – ваша либурна, сударыня. Очень предусмотрительно со стороны господ пенетраторов…
Летописец увлекся, глазки его заблестели, из голоса исчезло уныние. Сейчас он чертовски напоминал профессора Штильнера, излагающего очередную безумную теорию.
– У «Шеола» не достало бы мощности принудительно захватить лайнер и блокировать его энергосистемы. Тот бы ушел, сообщил об инциденте куда следует, сюда бы примчались «Ведьмаки», спасатели, чрезвычайщики… Ах, если бы так! А крейсер при необходимости расстрелял бы тюрьму из плазматоров. Или разнес в пыль внешние генераторы захват-лучей. Никакой «Вампир» не спас бы… Но они все предусмотрели, все! Попадающие сюда корабли слишком маломощны, чтобы противостоять охранным системам.
– Какие умные флуктуации! – легат просто сочился издевкой. – Надо же, как все организовали! Да за одиннадцать лет ЦЭМ должен был одиннадцать тысяч раз отбить сигнал бедствия через гипер, широкой полосой! Или, по крайней мере, связаться с департаментом исполнения наказаний и запросить инструкции. Нештатная ситуация – дальше некуда! Программа ЦЭМа должна быть заточена под внештатку! А если тюрьма до сих пор болтается здесь, и никто об этом не знает…
Призывая к вниманию, Тумидус воздел указующий перст к потолку беседки.
– …значит, в ЦЭМ кто-то влез и отключил эту функцию! Программно или аппаратно. Кто-то из людей !
– Я был бы рад, если бы дело обстояло так, как вы говорите.
Взгляд летописца угас, плечи вновь ссутулились. Усталый, измученный, пожилой человек – он пытался держаться бодрячком, но силы иссякали.
– Многие системы «Шеола» действительно разлажены. Но люди к этому не причастны. Вы не хуже меня знаете, как флуктуации континуума действуют на сложную технику. Я скорее удивляюсь, что на станции вообще работает хоть что-то, кроме чистой механики и простейшей автоматики. Что же до сигнала бедствия… – Авель включил планшет и продемонстрировал его собравшимся. – Дату видите?
Он дал увеличение цифрового табло: «12:27. 06.09.63».
– Шестое ноль девятого… Ну и что?
– Какой сейчас месяц? Число? Год?!
– 1274-й год Космической Эры. Месяц…
– Вы что, ослепли?! – Авель уже кричал. – Планшет показывает дату одиннадцатилетней давности! Здесь нет времени! Для систем тюрьмы здесь всегда один и тот же день – ныне, присно, вовеки веков, аминь! День, когда «Шеол» засосало в червоточину! Время суток отсчитывается исправно, а в полночь щелк – и снова ноль шестое ноль девятого тысяча двести шестьдесят третьего! Вы не чувствуете себя героями шаблонного фильма? Лично я – чувствую. Неделю за неделей, год за годом. Ах, если б нам еще и память обнуляли… Заключенные на месте, корабли-нарушители исправно захватываются, режим худо-бедно поддерживается. Пища, вода, энергия и воздух – реактор, продуктовые синтезаторы, пищевые оранжереи и регенераторы справляются. Жизнеобеспечение в порядке. Мелкие нарушения – не в счет. А что из ДИНа никто не является, и заключенных не этапируют – с точки зрения ЦЭМа, в этом нет ничего странного. Всего день-то прошел… вернее, длится. Ситуация штатная, помощь и инструкции не требуются. Вот ведь зараза! – стагнация жалких цифирок, и время для мозга-идиота цепенеет…
Летописец закашлялся: горло не выдержало монолога.
– А если ликвидировать сбой? – спросил Бижан. – Выставить реальную дату…
– Цифры на табло – следствие. Сбой – в ядре. Туда нет доступа.
– Проклятье!
Вскочив, Тумидус от души врезал кулаком по дендропластовой решетке. Легат принялся мерить беседку нервными шагами; спустя минуту остановился возле Авеля, навис хищной птицей.
– И что же нужно от нас этим флуктуациям?! Может, вы и это знаете?
– Я не всеведущ. Мой удел – гипотезы.
– Поделитесь с нами, – ласково предложила Юлия.
В отличие от легата, помпилианка ухитрялась сохранять самообладание. Затраченных на это усилий хватило бы на взлет среднего круиз-лайнера.
– Я, конечно, могу ошибаться, но… Похоже, они ищут способ безопасного выхода из человеческого тела. Безопасного в первую очередь для физического носителя. Самим-то пенетраторам опасность не грозит.
– Флуктуации-гуманисты! – хохотнул Заль. В глазах «йети» заплясали чертики подкрадывающегося безумия. – Исследователи, квазар их волновой матери в…
– Прошу вас не выражаться при детях, – внезапно подал голос Эдам, до того безучастно стоявший в углу. – Иначе я буду вынужден принять меры.
Гитарист поперхнулся и воззрился на голема, как на говорящую статую. Об Эдаме и близнецах, также не проронивших ни звука, кроме двух кратких реплик в начале, все успели забыть.
– Гуманность ни при чем. Если позволить себе чисто человеческую аналогию, они скорее пытаются разработать «скафандр многоразового использования». Сколько материала при этом уйдет в отход, их не волнует. Главное – результат.
– Не думаю, что к ним применимы человеческие…
– Дамы и господа! Гипотезы о целях пенетраторов – это замечательно. Но у нас имеются более насущные проблемы.
– Послушайте, любезный… – легат явно забыл имя собеседника и решил ограничиться «любезным». – Допустим, насчет взлома компьютерных систем тюрьмы вы нас убедили. А взрывная отстыковка корабля? Или атака непосредственно на ЦЭМ?
Авель на минуту задумался.
– Знаете, мне стыдно признаться… В последние годы я стал суеверен. Боюсь сглазить, но, думаю, это может сработать! По крайней мере, физически прорваться к ЦЭМу еще никто не пробовал.
– Вы говорили, у вас есть схемы тюрьмы?
– Да-да, конечно! Вот, пожалуйста…
Над планшетом всплыла мутноватая голосфера. Летописец отрегулировал настройку, сфера раздулась мыльным пузырем-гигантом, перетекла на середину беседки и зависла, как приклеенная. Изображение обрело четкость и глубину. «Шеол» представлял собой сплюснутый шар, опоясанный толстой трубой кольцевого тоннеля. Из «кольца» торчали отростки шлюзов. В целом это напоминало ошейник с шипами, какие носят собаки-волкодавы. Захваченные станцией корабли на схеме отсутствовали.
О'Нейли активировал световой курсор.
– Сейчас мы находимся вот здесь, – яркая стрелочка указала на помещение, расположенное возле поверхности сфероида: оранжерея №1. – Это камеры: мужской сектор, женский, детский. Помещения охраны: сейчас там никого нет, и они заперты. Ярусом ниже – пищевые оранжереи и синтезаторы. Склады. Реактор… А вот здесь находится ЦЭМ.
Курсор замер в центре станции.
– БОльшую часть времени он «спит». Работает лишь периферия.
– Ага, вижу… Пробить дорогу к ЦЭМу можно отсюда, – легат без церемоний отломал ветку, на свою беду просунувшуюся в щель решетки, резким движением очистил ее от листьев и ткнул в схему. – Или лучше отсюда. Три переборки и дверь, наверняка заблокированная. А здесь двери нет, и переборок только две. Меньше взрывать придется.
– Думаете, автоматика позволит нам безнаказанно взрывать переборки?
– Плевать! Отправим рабов…
– Зафиксирует масштабную диверсию – даст сигнал бедствия, никуда не денется! Это уж точно будет нештатная ситуация…
– Как бы нас самих раньше времени не зафиксировали!
– А местные? Добрые Братья? Пастушка? Встанут поперек…
– Блондинка? Да кто она вообще такая?!
– Сука.

V

– Я знаю, что сука… – легат осекся и повернулся к Давиду, подавшему реплику с места. – Слушай, малыш! Почему твой гувернер нам запрещает ругаться при вас, а тебе – разрешает? Что за двойные стандарты?
– Я не ругаюсь, – юный гематр остался холоден. – Я констатирую факт. Мне странно, что офицер ВКС Помпилии не в состоянии отличить суку от кобеля. Пастушка – намод-киноид. Наследственный модификант. У дедушки такой же намод виллу охраняет. Только наш – кобель, и сторожевой. А Пастушка, по-моему, из овчарок. Вероятность: 94,3%.
– Мальчик прав, – поспешил вмешаться Авель. – На родине она и была пастушкой. Человек и собака в одном лице. Боюсь, теперь собаки в ней больше, чем следовало бы. Генетический сбой, или влияние «Шеола». После катастрофы, когда она ощутила себя пастырем стада… С ней лучше не связываться. Я видел, как она голыми руками…
Летописец дрожал от страха, не в силах продолжать. Жестами он пытался изобразить: что делала Пастушка голыми руками! – и никак не мог остановиться.
– Достаточно.
Голос Юлии хлестнул плетью, превратив О'Нейли в камень.
– Значит, готовиться надо в тайне, а действовать быстро. Приступаем к разработке конкретного плана.
– Чтобы рассчитать мощность зарядов и количество взрывчатки, нам нужно знать толщину переборок, материал, из которого они изготовлены…
Летописец сгенерировал таблицу, повисшую рядом со схемой «Шеола». Трубач перечислял необходимые для расчета параметры, деловито загибая пальцы, и Авель вводил данные в таблицу. К ним присоединились легат с Антонием, и все четверо принялись увлеченно обсуждать предстоящую операцию.
– Дядя Авель! У вас есть статистика по взорванным кораблям-нарушителям?
Близнецы с любопытством разглядывали планшет. Такой старой модели им видеть не приходилось. Маленьких гематров и на свете-то еще не было, когда это казенное имущество вписали в реестр «Шеола».
– У меня все есть. Я ведь летописец, – улыбнулся О'Нейли детям.
– Можно посмотреть?
– Он у вас мультирежимный?
– Смотрите. Эта директория… и эта…
Давид с Джессикой уткнулись в плоский дисплей планшета. Внешний мир перестал для них существовать. Лючано почувствовал себя лишним. Все при деле, один он – не пришей кобыле хвост, как выражался граф Мальцов. Впрочем, нет, не один. Украдкой он покосился на задумавшуюся о чем-то госпожу Руф. А вот пойду, сорву самую красивую розу и преподнесу ей! Юлии приятно будет. Хотя Фионина обидится… Значит, сорву две розы!
Окрыленный, он встал и шагнул к выходу из беседки. По ушам ударил зловещий вой сирены. Забыв о розах, о женщинах, обо всем на свете, Тарталья присел от неожиданности. Если желание подарить дамам цветы вызывает реакцию, похожую на конец света…
– Что это?
– День Гнева! – перекрывая вой, заорал в ответ Авель. – Бежим отсюда! Малый Господь проснулся! ЦЭМ! Если промедлим, он… Скорее!
Голосфера погасла. О'Нейли захлопнул планшет и, прижимая его к груди, как драгоценное сокровище, бросился к выходу. Остальные, чуть замешкавшись, устремились за ним. Лючано заметил, как Эдам с легкостью подхватил близнецов на руки, в три шага догнал летописца и пристроился бок-о-бок.
Сирена смолкла. Вместо нее на людей рухнул голос, настигающий повсюду:
– Заключенные обязаны соблюдать порядок содержания под стражей, установленный Законом и Правилами внутреннего распорядка пересыльной тюрьмы…
От звука, казалось, содрогались стены оранжереи. И впрямь, Глас Господа! Ветвь тамаринда хлестнула Лючано по лицу гроздью тяжелых стручков. Спасибо очкам, защитили глаза. Сбоку, споткнувшись о вазон с альданским кактусом, разразился бранью Тумидус.
– Сейчас ЦЭМ включит первый режим! Все должны… находиться… в камерах. Кто не успеет… – задыхаясь, на бегу объяснял «неофитам» ситуацию О'Нейли. – Это он инструкцию… цитирует… псих электронный…
– …бережно относиться к имуществу тюрьмы! Соблюдать требования гигиены и санитарии!..
Оранжерея превратилась в зеленый благоухающий лабиринт, из которого люди никогда не выберутся. Оставалось надеяться, что летописец знает дорогу. А если они опоздают укрыться в камерах – что тогда? Карцер? Расстрел?!
– …обращаться к сотрудникам пересыльной тюрьмы на «Вы» и называть их «гражданин» или «гражданка» и далее по званию или по должности, либо «гражданин начальник»!..
– Взорву проклятую железяку! Клянусь – взорву! – пыхтел Заль, обгоняя кукольника на повороте.
Лючано поскользнулся. Упал, больно ушиб колено. Шипя сквозь зубы, вскочил – и увидел выход. Проклятье, оранжерейная дверь с перепугу показалась ему туннелем, ведущим в рай, домой, на Борго – куда угодно, лишь бы подальше от «Шеола».
– …не совершать умышленных действий, угрожающих собственной жизни и здоровью других лиц!..
Едва вписавшись в дверь, он вылетел в серый коридор.
– Лицам, заключенным под стражу, запрещается: без разрешения администрации выходить из камер и других помещений режимных секторов!.. нарушать линию охраны объектов…
Оранжерея № 1 находилась в женском секторе. Пока ЦЭМ дремал, это не играло особой роли, но сейчас делалось вопиющим нарушением распорядка для мужчин. Им требовалось немедленно покинуть запрещенную территорию. К сожалению, коридоры запрудили рефаимки, торопясь нырнуть в «тет-а-тетки». Обычно спокойные, даже сонные, женщины впали в буйство. Они вопили, плясали, исполняя приказы с бестолковостью истового фанатика, готового расшибить лоб о пол молельни. В двух коридорчиках из стен выдвинулись решетки, отсекая вспыхнувшие очаги драк: обитательницы «Шеола» вцепились друг дружке в волосы, сражаясь за место в ближайшей камере.
Это напоминало религиозный праздник, где люди, одурманенные зельем или экстазом, терзают сами себя во имя высшей силы.
– …изготовлять и употреблять алкогольные напитки, наркотические и психотропные средства!.. играть в настольные игры с целью извлечения материальной или иной выгоды…
Неподалеку гремел баритон Пастушки. Слов было не разобрать, но давление голоса блондинки ощущалось почти физически. Лючано заметил, что ноги несут его вслед за Авелем, хотя летописец вроде бы не звал кукольника. Голем с детьми обогнал их и скрылся в суматохе. Рядом, отшвырнув толстую рефаимку, прорвалась ко входу в одиночку Юлия. Горя служебным рвением, верный Антоний сопровождал дочь наместника по пятам. Едва он ступил на порог, крошечный «пульсар» над его головой разрядился молнией.
– … наносить себе или иным лицам татуировки!..
Разряд ударил шефа охраны в ямочку под затылком, голубой сетью окутав плечи. Помпилианец рухнул на колени. Следующий разряд отшвырнул его назад, в коридор, и по Антонию пошли женщины. Они топтали бесчувственное тело, не замечая, спеша, опаздывая и горланя: «Алай-а! А-а-а!..» Кукла вздрагивала под их ногами, не издавая ни звука.
В одиночке, надрываясь, кричала Юлия. Она пыталась выбежать на помощь несчастному, но дверь закрылась на замок, предоставив узнице лишь возможность смотреть в квадратное окошко.
– Алай-а!
– …кричать или другим способом нарушать тишину… выходить из строя, курить, разговаривать, заглядывать в камерные глазки… нажимать кнопки тревожной сигнализации!..
Сирены вторили командам пробудившегося ЦЭМа.
Баритон Пастушки надвинулся, вырос, окутал толпу густым, пульсирующим облаком. Девушка по-прежнему несла околесицу, больше похожую на рычание зверя, чем на речь человека. Как ни странно, это помогало. Рык направлял, вел, указывал путь и решение. Толпа стала рассасываться, заполняя камеры без свар и истерик. На бегу Пастушка одной рукой подхватила массивного, сильного помпилианца и кинула себе за спину, как волк – овцу. Лючано еще успел увидеть, как «вождь вождей» несется прочь, по направлению к мужскому сектору, затем споткнулся, с трудом вписался в поворот…
– Сюда!
Авель О'Нейли втолкнул его в небольшое помещение и захлопнул дверь.
– Но ведь это не камера! – прохрипел Тарталья, оглядываясь.

VI

– Это исповедальня.
Авель О'Нейли нажал сенсор на стенной панели, и две трети каморки превратились в «волшебный ящик». Лючано вздрогнул: настолько точно голограмма воплотила его представления о кукольном домике. Резные створки дверей, внутри пространство делится на две кабинки с помощью темно-матовой перегородки, где обустроено решетчатое оконце; внизу – скамеечки, на которых можно сидеть, а можно и преклонить колена…
Так и кажется: сейчас створки распахнутся на всю ширину, возникнут марионетки, заговорят, задвигаются, разыгрывая спектакль, а наверху, почти неразличимые за тканью покрова, объявятся руки невропастов с крестами-вагами.
– Тут я исповедовал заключенных. Давно, еще до того, как «Шеол» сгинул во тьме. Но по сей день имею доступ. И один, и сопровождая заключенного для отправления духовных потребностей. Не бойтесь, здесь вы в безопасности.
Второе нажатие, и исповедальня сгинула. Авель достал из шкафчика электрочайник, на треть заполненный водой, и поставил кипятиться. Пока вода грелась, он извлек заварничек, чашки, пакетик с «Улиткой Мао»: на этикетке смешной моллюск топырил рожки, ухмыляясь по-мультяшному.
– Кто вы такой? – спросил Лючано.
Авель невесело рассмеялся.
– Летописец. Рефаим, гори оно все огнем! В прошлом – тюремный священник. Отец Авель, член Мультиконфессионального Совета по религиозному попечению. Прошу любить и жаловать.
Улитка с пакетика подмигнула гостю: все мы тут, братец, мульти – и он, и я, и ты тоже, судя по твоей вытянутой физиономии.
– Недоходная неправительственная организация, представляющая широкий диапазон признанных конфессиональных групп Южного Триалета. Служит обеспечению духовных и религиозных прав граждан. Призвание – забота о душах. Вот, заботился. В меру скромных сил.
– А сейчас?
– Перестал. Без меня нашлось, кому позаботиться. Давайте лучше чайку, он и для тела, и для души полезней…
Насыпав в заварничек горсть чайных листьев – сухих, скрученных, похожих на воробьиные язычки – Авель залил туда кипяток и закрыл посуду крышкой. Колдуя над чаем, он мало-помалу терял облик «мерина»: хоть притворщика-рефаима, хоть советчика-добровольца. Возраст, усталость, желание покоя, но иного, живого, не дарованного исследователями-пенетраторами, не предложенного «вождем вождей», не навязанного силой – вот что проступало из-под личины. Сейчас хлебнем горяченького, потолкуем о том, о сем, оно и попустит.
Тишина, благолепие; приветный уголок.
Трудно было представить, что за стенами исповедальни бушует День Гнева, и Малый Господь, он же ЦЭМ, владыка «Шеола», мощной дланью наводит порядок, тюремный порядок согласно прежнему, обветшалому закону бытия – чтобы вскоре угомониться и впасть в спячку до следующего Дня Гнева.
– Если вы сотрудник тюрьмы, вы…
– Не мучайте себя тщетной надеждой, – Авель жестом прервал гостя. – Я не сотрудник, я священник. Я не знаю пароль-кодов. У меня нет допуска в управляющий центр. Я не имею никаких привилегий, способных помочь вашему побегу. Кроме, разве что, планшета с чайником – казенного имущества, презирающего бдительность «Вампира». Ну и пакетик с заваркой. Храню для особых случаев. Не каждого угощаю, знаете ли…
Он с горькой иронией показал улитке «рожки».
– Здесь, в исповедальне, я вспоминаю прошлое. Иногда очень интересно сопоставить кающихся: свободных и заключенных. Истинное покаяние, с ясным сознанием греховности, на свободе встречается только у людей высокой духовной жизни. Средний человек кается скверно. В большинстве случаев он исполняет формальность, полагая себя малым грешником. Иное дело – заключенные. Самые лучшие – каторжники. Они каются, рыдая о простейших грехах, считая их причиной наказания свыше. Большей частью я боролся с унынием. И приходил к выводу: стены тюрьмы похожи на стены монастырей. Боже, какое ожесточенное сердце имеет средний человек, если для пробуждения его необходима каторга?! Извините, я заболтался… язык мой – враг мой…
Соломенно-зеленая струйка полилась в чашки. Запах лета и свободы наполнил исповедальню. Лючано вдруг захотелось попросить Авеля еще раз включить голограмму интерьера. «Волшебный ящик», где движутся куклы, а грехи всплывают мыльными пузырями, чтобы лопнуть и сгинуть без следа.
– Почему вы не сопротивляетесь? – спросил он, отхлебывая глоток чая. – Рефаимы-сидельцы, ангелы-пенетраторы, Осененные… Разве вы не считаете это ересью?
– Не умею. Сопротивляться – не умею. И хочу жить. Она убьет меня, если я восстану против ее бредней. С другой стороны, разве это ересь? Если некая система взглядов помогает существовать в аду, я благословлю ее. Вы обратили внимание, что большинство – счастливо? Новенькие поначалу страдают, но быстро втягиваются.
– А Посвящение? Ува говорил мне о каком-то Посвящении! Его проводите не вы?
– Нет. Его проводит Пастушка. Новенький на общем собрании рефаимов рассказывает о своей жизни. От начала до конца. От рождения до смерти, то есть до попадания на «Шеол». Эрзац-исповедь. Считается, это помогает отринуть ушедшую жизнь. Успокоиться. После рассказа неофиту выдают тюремный комбинезон с номером и маячком. Наночип вводится в тело, и системе проще контролировать поведение человека. Хотя она и без чипа – вполне успешно…
– Комбинезон?
– Ага. Их на складе – навалом. И вход туда свободный.
– Но ведь я могу не захотеть исповедоваться собранию?
– Можете. Но Пастушка – очень убедительная девушка. Верьте моему слову, вы будете рассказывать, в подробностях. Еще и удовольствие получите. Как священник, я был допущен к архиву личных дел. Ну и на Посвящении слушал: наша красавица ничего не скрывала. Увлекательная биография, хоть роман сочиняй…

КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ

(в разное время, в разных местах) 

Труднее всего – делать. 
Это значит – ошибаться. Это значит – уставать. Изыскивать средства. Собирать силы. Пахать, как вол. Надрываться, как проклятый. Стремиться к завершению. Пробивать. Строить. Создавать. 
Нет, не работать. 
Делать. 
Это значит – обзаводиться врагами. Привлекать советчиков. На любое дело советчики летят, как сами знаете кто сами знаете куда. Спорить. Доказывать. Нести. Выслушивать дурацкие шуточки. Узнавать, что если бы делали они, то сделали бы лучше. Давиться этим сволочным «бы». Бредить ночами чужим, злым, коровьим; «А м-мы-ы б-бы-ы…» Спать вполглаза. Рвать жилы. Делать, короче. 
Ну, вот – сделал. Вытер мокрый лоб. Выдохнул: 
«Хорошо! И хорошо весьма…» 
Думаете, вам за это поставят памятник? Клизму вам поставят… .

Пастушка родилась на Цэрбе, в Бохине, в спецпитомнике «Чувач».
История ее родителей заслуживает особого упоминания. Самый знаменитый мезальянс сезона – журналисты на части рвали его участников, растаскивая клочья по новостным лентам. Говорят, режиссер-телепат Монтелье даже заинтересовался экранизацией: «Фильм снят по реальным фактам, имевшим место…» – да увлекся другим проектом.
Судите сами:
Отец Пастушки, Марек Геджибош, был гранд-чемпионом породы «цэрбский чувач» по двум версиям: FCI и ICU. Знак «Образцово выращенный», статус «Лучший кобель», многократный «The best of show» – намод, то есть наследственный киноид-модификант в седьмом поколении, Марек являл собой продукт высочайшей пробы.
Его генеалогическое древо потрясало.
Его личная карточка ввергала в трепет.
«Предпочтительный современный тип, – значилось там, – крепкий костяк и выраженный половой диморфизм. Отличный экстерьер, прекрасный темперамент и тип высшей нервной деятельности. Уравновешен, не агрессивен; оборонительная реакция в активной форме. Кожные заболевания, нарушения желудочно-кишечного тракта, кардио-проблемы не зафиксированы. Получен в результате инбридинга на известных производителей; половое поведение в норме.»
Марек (для своих – Принц Марек) числился лучшим из племенных . График вязок был расписан лет на десять вперед. За Принцем становились в очередь. Агент Геджибоша потирал руки, считая гонорары. Если бы не дурацкая любовь, агент стал бы мультимиллионером. Но белокурая девица наступила легкой ножкой на все финансовые планы разом.
В случившемся усматривалось мало хорошего. Ну, например, оба намода, Марек и его пассия, принадлежали к одной породе. «Цэрбский чувач» – этот тип модификаций зарегистрирован, как пастуший, универсально-служебный вариант. Киноиды-чувачи обладали эффектной внешностью. Высокие, поджарые, мускулистые блондины. Бледная кожа аристократов. Темные, живые глаза артистов. Высокий лоб ученого. Спокойный характер, исключительная преданность; стойкость к невзгодам.
Спрос на чувачей в последнее время резко вырос.
Они познакомились в Ральце, на горнолыжном курорте. Яркое солнце, сухой снег, уникальные ландшафты. Трассы всех категорий сложности. Марек наслаждался отдыхом, копя силы перед сезоном выставок. И вдруг в планы вмешалась Ее Величество Судьба. В баре Принц заказал куриные рулетики с брынзой и зеленью.
Рулетики принесла она.
Судьба.
Мать Пастушки, Яся Кронця, пасла отары. Красотка, и никаких особых достоинств сверх того. Это, конечно, если оценивать ее, как прислугу в баре. С середины осени и до весны Яся подрабатывала в «Метелице», обслуживая гостей. Пастбищный сезон закончился, овцы присмотра не требуют. Она была хорошей овчаркой. Чуткой, бдительной; отважной. Бригада пастухов, обслуживающих многочисленные отары Бохина, ценила Ясю.
Непримиримый враг медведей и волков, она дралась, как бешеная.
– Смазливая официанточка? – фыркнул агент, узнав о случившемся. – Боже, сколько я их перелопатил в юности! Марек, ты идиот. Кто тебя заставлял на ней жениться? Беременна? Ну и что? Оставь крошке маленький счетик в провинциальном банчике, и она простит тебе хоть десять абортов подряд! Решила оставить ребенка? Тоже не беда – внебрачному сыну Принца я подыщу хорошую синекуру. За разумный процент, разумеется…
– Заткнись, – ответил Принц.
Агент заткнулся. Он молчал, глядя, как влюбленный Геджибош обустраивает свадьбу, о которой писали на первых страницах «Modi». Он не лез с замечаниями, наблюдая, как Марек пьет красное вино и пропускает тренировки. Он держал язык за зубами, перекраивая графики: выставок, вязок, шоу. Агент очень ценил Принца. И потому решил: лучше обождать, пока клиент перебесится. Семейная жизнь расставит все на свои места. Жена войдет в привычку, муж будет рад сбежать из уютного гнездышка… Мудрый человек, агент помалкивал.
А вот кое-кто не смолчал.
– Принц, ты идиот, – сказал Михал Транер, тоже племенной , но другой породы. – Что ты в ней нашел? Ни кожи, ни рожи…
– Выйдем? – предложил Принц.
К сожалению, никто их не остановил. Слишком многие хотели посмотреть, как красавец Геджибош, цэрбский чувач, пастуший, универсально-служебный вариант, станет драться с Михалом Транером, тоса-ину, бойцово-охранный вариант. Рост одинаковый, вес тоже: Михал принадлежал к среднему типу тоса-ину. Его порода давала набор модификаций, позволяющих сдерживать агрессию. Но Транер был сволочью, а это коррекции не поддается.
– Проклятье! – рявкнул агент Геджибоша, узнав о трагедии. – Нет, я отказываюсь понимать…
Говорят, он даже вытер слезу клетчатым платком. Вряд ли: плачущий агент – штука фантастическая. Но так или иначе, он приехал к Мареку в больницу, и сидел в коридоре, потому что в палату его не пустили, и читал вердикт врачей о «травмах, несовместимых с жизнью», и стоял на кладбище, одетый в черный костюм, и с большим чувством произнес надгробную речь.
А Михал Транер скончался шестью часами раньше. Потому что у любви, не терпящей оскорблений – острые клыки и мертвая хватка. Какой бы породы она ни была, любовь.
Яся Геджибош, в девичестве – Кронця, осталась вдовой. Через два месяца, в родильном доме спецпитомника «Чувач», она родила девочку. Ребенку дали имя – Марийка. Но чаще молодая вдова звала дочь Принцессой. Им, младенцу и матери, не пришлось бедствовать. Яся даже отказалась от пособия, которое ей назначил Совет пастушьих общин Брохина. Агент покойного мужа, ворча и ругаясь, обеспечил вдову клиента до конца ее дней.
Яся даже не знала, что у Марека столько денег.
Специалисты питомника всесторонне изучили данные ребенка. Вердикт гласил: без дефектов, класс «1-А». Неплохо: у Яси был «1-АС». Но элитный класс отца девочке не передался. Помимо наследственных, Марийке в питомнике обеспечили курс дополнительных модификаций. Регистрация, оформление документов – и прощай, питомник.
До шести лет – дома.
Средняя школа № 4 города Плетовца.
Курсы при Ветеринарной академии – специально для чувачей-киноидов. Диплом по дрессировке, включающей защитные навыки – категория IPO В+С. Диплом по типовым видам послушания – категория IPO-BH. Диплом зоотехника на тему: «Индивидуальная бонитировка ягнят при отъеме от маток».
С двадцати лет – работа на пастбищах. Сперва – курсовая практика, затем – контракт. Мать трудилась неподалеку, направляя и подсказывая. В средствах женщины не нуждались. Просто киноидам надо выполнять предназначение – без этого они хиреют. Даже Принц Марек, мир его праху, в паузах между выставками отправлялся в горы – не на курорт, а к отарам. Раз-два в год, не реже; на пару недель.
Намоды, они такие.
Марийке исполнилось двадцать пять, когда ее со стадом в двести пятьдесят голов отправили в Рейхац – столицу Бохина. Она еще хихикала всю дорогу: на каждый год моей жизни по десять голов! Надо же! Овцы предназначались зоопарку, в качестве пищи для хищников. Марийка, мамина Принцесса, не витала в облаках. Специализируясь на тонкорунных овцах, предпочитая стричь, а не резать, она тем не менее чудесно понимала: мир полон мясоедов. Люди, звери, птицы…
В конце концов, Марийка тоже не была вегетарианкой.
Она пригнала стадо в зоопарк. Подписала накладные, проследила за прочими формальностями. Съела гуляш с рисом, сев за столик в открытом кафе. Улыбнулась симпатичному голографу с обезьянкой. И, влекомая любопытством, пошла смотреть животных.
Зря.
В павильон хищников на днях завезли мешкопсов – сумчатых волков с Мамарераки. Крупные, свыше 2-х метров длины, не считая метрового хвоста, мешкопсы славились как злостные истребители овец. Фермеры-мамареракцы едва не выбили их под корень, спасая отары, да вовремя опомнились. Зоопарки хорошо платили за разные редкости. Администрация зоопарка даже устроила для богатеньких и пресыщенных гостей аттракцион – в вольер запускались две-три живые овцы, и зверюги лихо расправлялись с добычей, к восторгу кровожадных зевак.
Серо-желтые, с шоколадными полосами на спине, мешкопсы атаковали, будто зубастые осы. А уж как они зевали после обеда – это вообще песня. Их пасти раскрывались непомерно широко. Челюсти образовывали практически прямую линию – змеи, и только! Честное слово, зрелище стоило потраченных денег.
У Марийки не было пригласительного билета на аттракцион. Но утром ей выдали временное удостоверение сотрудника зоопарка – так поступали всегда, для простоты взаимоотношений. И не надо всякий раз оформлять пропуск туда-сюда, и девушке – удовольствие.
Пусть гуляет, смотрит.
Администрация забыла принять во внимание киноидную сущность Марийки. Сумчатых волков от зрителей отгораживал силовой барьер. Чувачи-киноиды без разбега берут до двух метров. С разбега – два метра семьдесят сантиметров. Барьер был более чем трехметровым. Но за барьером хищники резали овец.
Зеваки расхохотались, когда милая блондинка прыгнула и сорвалась, отброшена защитным полем. Она сделала вторую попытку. И третью.
А после шестой неудачи кинулась на зрителей.
Что-то непоправимо сломалось в ее мозгу. Сумчатые волки оказались вне вольера. Хохот превратился в лай. Белозубые ухмылки – в оскаленные пасти. Жажда зрелищ – в жажду крови. Пресыщенность – в вечный, терзающий внутренности голод.
Убивая, Марийка знала, что поступает правильно.
У ее отца, Принца Марека, пальцевая хватка достигала 25 стандарт-атмосфер. Дочь отстала от блистательного родителя всего на три атмосферы. Зато в ее дипломе стояло: «Злобность – 21 балл. Недостатки (атаки с безопасного расстояния; хватки редкие и неболевые) отсутствуют. Ловкость – 16 баллов. Безукоризненна, под удар не попадает…»
Мешкопсы хрипло лаяли в вольере, поджав хвосты.
Им было страшно.
– Проклятье! – рявкнул бывший агент Марека Геджибоша, узнав из новостей о второй трагедии. – Они что, рехнулись? Кто пустил девочку на кормежку?!
Говорят, он даже набил морду директору зоопарка. Приехал, отыскал и без слов врезал кулаком. Вряд ли: дерущийся агент – штука фантастическая. Но так или иначе, он подключил все связи, нанял лучших адвокатов, и те добились статьи «Убийство в состоянии аффекта».
– Состояние аффекта не лишает лицо, совершившее убийство, вменяемости, – сказал защитник на предварительном слушании. – Оно способно осознавать характер совершаемых действий и руководить ими. Но я настаиваю, что физиологический аффект следует отличать от патологического. Последний отличается глубоким помрачением сознания, что лишает виновного возможности осознавать свои действия и руководить ими. Соответственно, он исключает основания уголовной ответственности. Учитывая специфику наследственных модификаций подзащитной…
Через неделю «Шеол», где ждала решения Марийка, сгинул в червоточине.
Первые три месяца изоляции девушка прожила в каком-то отупении. Жизнь закончилась. Впереди – стена. Ее не слишком волновало происходящее вокруг. Пенетраторы входили в заключенных, избирая жертвы по системе, понятной не более, чем выигрыши в казино. Кучка авторитетных рецидивистов боролась за власть. Им противостояли каторжане – малочисленные, но сплоченные. Остальные ждали, кто победит, чтобы подчиниться.
Никто ничего не понимал.
ЦЭМ впадал в забытье, чтобы вдруг устроить очередной День Гнева. Правила выполнялись, нарушались, игнорировались; в конце концов, установилось шаткое равновесие. Тюремный священник, отец Авель, пытался смирить гневных и защитить слабых. Получалось не слишком хорошо. Внешние контроль-системы тюрьмы захватили прогулочную яхту, выпавшую неподалеку из червоточины. Количество людей на «Шеоле» увеличилось. Марийка улыбалась каждому, но в разговоры не вступала.
Ее не трогали.
Ни авторитеты, ни пенетраторы.
Ступор не прошел даром. Однажды девушке явился Малый Господь в силе и славе. Это случилось в столовой, за ужином. Люди не видели Малого Господа, хотя он сиял огнем и рассыпал искры. Все ослепли душой: жевали, обменивались репликами, строили догадки, когда их спасут. Одна Марийка Геджибош слышала откровение Его, внимая сердцем.
– Я – хозяин стаду Моему, – сказал Малый Господь шепотом, подобным грому. – Я избрал сих ягнят и маток. И ты – пастырь отары Моей.
– Ты – хозяин стада, – ответила Марийка. – Я же недостойна быть пастырем. Избери другого, если волен избирать.
– Гнев Мой велик, – был ответ. – Замолчи, дерзкая, и исполняй.
– Гнев Твой – гроза над перевалом, – согласилась Марийка. – Молчу и исполняю.
– Вы мертвы. Тела ваши – сохлое дерево. Души ваши – ожидание.
– Мы – мертвы. Мы ждем милости Твоей.
– Ангелы Мои заклеймят Осененных тавром избранности. Храните отмеченных до дня, когда они вознесутся с ангелами. Так отдают лучших овец под нож резчика, дабы их плоть напитала собой плоть хозяев.
– Да будет так, – склонила голову Марийка.
– Пути Мои неисповедимы. Я решил, и кто возразит?
– Никто.
– Добро стаду Моему пастись в Шеоле. Кто покусится на добро – умрет второй смертью, без воскресения.
– Да будет так. Я, пастырь, за это в ответе.
Вечером она переговорила с отцом Авелем. Священник был в ужасе. Он пытался вразумить девушку. Объяснить, что видение – не благая весть, а признак помешательства. Бред помраченного рассудка. Признать ЦЭМ, спрятанный в глубинах тюрьмы, за Господа, да еще с кощунственной приставкой «Малый» – святотатство. Люди – не стадо, говорил отец Авель. Флуктуации – не ангелы. Ты – не пастырь.
– Дочь моя, тебе надо отдохнуть, успокоиться…
– Я спокойна, – улыбнулась Марийка. – Не отдых нужен мне, а работа.
Она и дома, в Бохине, отличалась религиозностью. Вместе с матерью регулярно посещала церковь. Постилась, молилась перед едой и на ночь. В нюансы веры девушка не вникала. Есть высшая сила, за ней право решать. Добрым – рай, злым – ад. Честность и смирение – добродетели. Злоба и ненависть – пороки. Весной плетут венки и бросают на реку. Если прочитать молитву с душевной искренностью, вода принесет венок суженому.
Духа-искусителя гонят веником из ольхи.
Такие люди, как Марийка, могут переходить из одной веры в другую, даже не заметив этого. Овцам все равно, на какой лужайке пастись. Собаке без разницы, какое стадо охранять.
«Главный недостаток обычного человека, – писал отец Авель в дневнике, – это его полное религиозное невежество. В нем есть общее покаянное чувство и сознание греховности, но нет ясного представления о реальном грехе и нет навыка анализировать свою жизнь и замечать грехи. Оттого на исповеди почти всегда однообразно-убийственное: «Грешен, отец мой!». Так продолжается до тех пор, пока гром не грянет.»
Для Марийки гром грянул.
Я счастлива, думала девушка. Я знаю, зачем жить. Специфика киноида, умноженная на уникальность ситуации, проявила себя с особенной резкостью. Марийка нуждалась в хозяине, и хозяин возник. Она нуждалась в отаре, и отара появилась. Ей требовались враги, покушающиеся на власть над отарой, хищники, что отбивают слабых овец – и это ей даровали.
Чудо, смеялась Марийка.
Двое наслаждались счастьем: Толстый Ува и Марийка Геджибош.
Единственный фактор, не умещающийся в привычные рамки – флуктуации, которые парили вокруг Шеола, пользуясь тюрьмой по своему разумению – также нашел место в картине мира. Честно говоря, сперва девушка чуть не сошла с ума, раздираемая противоречиями. Овчарка, не способная противостоять ворам и хищникам? Вилять хвостом, когда надо скалить зубы?
От безумия ее спасла перемена знака. Если проблему нельзя решить, ее надо переименовать. Если негатив вне твоей власти, он должен стать позитивом. Захват тела пенетратором – Осенение. Жизнь захваченного – благодать. Уничтожение тела – вознесение.
Хищники, терроризирующие отару, фактически превратились в друзей Хозяина. Друзья пользовались стадом для собственных нужд, при Его одобрении. Значит, овчарке нечего смущаться. Отец Авель называл души, прозябающие в Шеоле – рефаимами. Бессильными. Это правильно – раз овца бессильна возразить резнику или стригалю, значит, прими судьбу как должное, а там и как единственно верное.
Зачеркни минус – он превратится в плюс.
Возрадуйтесь и надейтесь!
Во время ближайшего завтрака она забралась на стол и начала проповедовать. Отец Авель плакал, слушая жуткую смесь первобытных воззрений, основ веры и наивных представлений самой Марийки. Он узнавал в ее речи обрывки собственных проповедей. Во всяком случае, его увлечение теорией Шеола, как гетто для душ-теней, рефаимов-бессильных, ждущих Дня Восстания, явно оказало влияние на заключенную Геджибош.
Аналогия мистического Шеола с реальной тюрьмой была любимой темой отца Авеля. И вот – зерно упало на благодатную почву, дав обильные всходы.
Священник ужасался: неужели это я толкнул невинную девицу на путь ереси? Поздно – от него больше ничего не зависело. Отец Авель не знал, что именно сегодня он стал превращаться в Авеля О'Нейли, летописца. Старт коренных изменений личности – умение промолчать, боясь насилия, когда все твое естество требует вмешательства.
Но путь мученика страшил отца Авеля.
Зато авторитеты не промолчали. Троих Марийка убила «второй смертью, без воскресения» прямо здесь, на глазах собравшихся. Это произошло быстрее, чем дубль-система успела отреагировать и включить парализатор. Столовая относилась к тем местам, где насилие контролировалось. Но программа «следаков» не была рассчитана на киноидов-намодов.
Стадо притихло, вдыхая свежий запах крови. Парализованная, девушка упала на труп одного из «еретиков». Примчавшись на вызов, кибер-тележка отвезла ее в карцер. Марийке повезло: очередной День Гнева грянул быстро, спустя двое суток, и карцер открылся.
К стаду вернулась не Марийка Геджибош, а Пастушка.
– Я молилась в уединении, – сказал она, превращая карцер в келью святой. – Малый Господь снизошел ко мне. Покой – вот наша участь. Покой и ожидание. Кто не согласен – зверь, пожирающий малых сих. Я охраню верных от зверя.
Ее слушали.
Присутствие собаки благотворно для овец.
Малый Господь временами являлся Пастушке, обустраивающей Шеол. В огне, в сиянии, он был очень похож на Принца Марека – гранд-чемпиона породы «цэрбский чувач», обладателя знака «Образцово выращенный» и статуса «Лучший кобель», трагически погибшего в честном бою.
Отец, которого Марийка никогда не видела живым, направлял дочь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
НАПЕРЕГОНКИ С БОМБОЙ

I

– Кажется, все, – прислушиваясь, сказал Авель О'Нейли. – Быстро оно в последнее время. Быстро и часто. К чему бы?
– В каком смысле?
Лючано ничего не понял. Он еще не до конца отошел от рассказа о судьбе Пастушки. Ему было жаль девушку. И от жалости становилось страшно – за себя, в первую очередь. Да, эгоизм, постыдное чувство. Страх за друзей – дело благородное, а за собственную задницу – увы. Но, право слово, он боялся «вождя вождей» больше, нежели пенетратора, во второй раз поселившегося в Тарталье.
Страх жевал печень и ухмылялся, скотина.
– В прямом. Перед вашим явлением в «Шеол» тоже был День Гнева. Около восьми часов длился, если не ошибаюсь. Закончился буквально перед нашим знакомством. Пастушка вас учуяла, велела Добрым Братьям ее сопровождать. Ну и остальные потянулись… Кстати, как вас занесло в нашу дыру? Челноком, что ли?
– На антисе прилетели.
– Э-э… в каком смысле? – повторил Авель недавнюю реплику невропаста.
– В прямом. Точнее, в  антисе. В составе антиса.
– Где, извините?
– Ну, внутри!
Заботливо, с трогательным участием летописец подлил собеседнику чаю. Они уже трижды или четырежды заливали кипятком первоначальную горсть «Улитки Мао». Сорт не был предназначен для большого количества заварок. Напиток сделался жидким, аромат исчез; лишь на языке оставался маслянистый привкус. Дурак обвинил бы Авеля в жадности. Умный оценил бы доверие. Такую драгоценность, как чай, надо беречь. И угощать только приглянувшихся людей, оказывая великую честь.
Иди знай, когда удастся пополнить запасы…
– Внутри ? Так, как пенетраторы селятся в нас?
– Примерно. Но без захвата контроля.
– Позвольте спросить, кто из вас антис? Который, судя по вашему заявлению, позволяет селиться у него внутри ? Помпилианец? Нет, у них нет своих антисов… Один из вехденов?
– Никто. Антис улетел.
– Ага, значит, улетел…
– Да. Есть шанс, что он вернется за нами. Но я не стал бы слишком надеяться.
– Извините за прямоту, друг мой… Я не психиатр. Я священник, и то бывший. Вряд ли я теперь сумею помочь вашей душе. Но рассудок… Здесь, в «Шеоле», надо беречь рассудок. Считайте, я вам поверил. Остальным и вовсе-то без разницы. И тем не менее, постарайтесь остаться в здравом уме. Не обижайтесь, а? Будет огорчительно, если…
Лючано не слушал его. Верит летописец, сомневается, считает гостя лжецом или душевнобольным – неважно. Важно другое, то, что выпирало углами, не укладываясь в ясную схему. Он перебирал воспоминания о Дне Гнева, пытаясь вычленить накладку. Суматоха в коридорах. Антония бьет током. Юлию блокирует в камере. Пастушка укрощает стихию людского безумия, вынося шефа охраны из запретной зоны… ЦЭМ долдонит инструкцию… исповедальня…
Есть! Нашел!
– Скажите, Авель: почему ЦЭМ позволяет ей манкировать приказами? Все бегут в камеры, одна Пастушка творит, что хочет. Рычит, носится туда-сюда… Кстати, куда она поволокла нашего друга?
– В лазарет, – летописец с грустью смотрел в чашку: там остался глоток, и баста. – Куда еще? Не волнуйтесь, у нас хороший лазарет. Вылечат. Не таких на ноги поднимали.
На главный вопрос он не торопился отвечать.
– Я разговаривал с Толстым Увой, – свернул с темы Авель О'Нейли. – Ува сказал, вы с ним сидели вместе. Это правда?
– Правда.
– У вас практиковался режим сотрудничества?
– Конечно.
«Я сам мотал срок в этом режиме. Младшим экзекутором», – хотел добавить Лючано, но прикусил язык. Мало ли кому разболтает это «мерин»? Не всем рецидивистам, а в «Шеоле» безусловно остался кое-кто из матерых сидельцев, по сердцу «трудняки», как звали сотрудничающих по тюрьмам. Особенно экзекуторы…
– И как переводили заключенных в этот режим?
– Кто-то из реальных сотрудников Мей-Гиле давал рекомендацию. К примеру, старший экзекутор Гишер. Потом заключенный писал заявление. Формальность, если все решено заранее. Начальник тюрьмы ставил подпись, и дело в шляпе.
– Теперь сделайте поправку на нашу автоматику. Действия заключенных фиксируются «следаками». Если они совпадают с «паспортом сотрудничества» – есть такая программа – ЦЭМ или дубль-система фиксируют сей факт. Общий порядок превыше мелких нюансов. Пастушка минимизирует проблемы с выполнением команд ЦЭМа. Она несет раненого в лазарет, гасит очаги агрессии… Естественно, что ей позволяется больше других. Права и обязанности дежурного по камере, или старшего по блоку…
Объяснение казалось логичным. Тарталья кивнул и содрогнулся: чертов страх вгрызся в печенку – до сердцевины. Извернувшись странным образом, страх поменял имя. Теперь он перестал урчать Пастушкиным баритоном. Зато у жуткого чувства (предчувствия?) отросли длинные, черные как смоль волосы со стальными крючками на концах.
О профессор Мваунгве, психиатр-горилла, где ты?

– Лоа биби Руф в кризисной ситуации делается агрессивен. Конкурент подавляется, либо иным способом утрачивает роль лидера. После кризиса у больной возникает прогрессирующий комплекс жертвы… 
– Это лечится? 
– Я, конечно, стабилизирую вибрации… Но никаких гарантий, что это не проявится снова. Мои рекомендации: избегать кризисных ситуаций. Присутствие на парадах, демонстрациях, публичных торжествах, массовых религиозных служениях… 

Он представил, что случилось бы, начнись у Юлии приступ, и закрыл глаза. Пришлось ждать, пока отступит головокружение. Словно воздвигся на краю Башни Молчания, заглянул в бездну, где зубастые птицы рвали облака в клочья; словно в воображении пережил смертельный полет, пятясь назад с уверенностью, что валишься в пропасть.
Запертая камера не спасла бы рефаимов от влияния помпилианки. Радиус действия приступа вполне позволял накрыть если не всю тюрьму, то большую ее часть. «Вождь вождей» просто обязана была спровоцировать госпожу Руф на вмешательство. Религиозный и социальный лидер, с четким спектром проявлений власти; эмоциональный фон ситуации зашкаливает за мыслимые пределы…
Что остановило приступ?
Сама Юлия удержалась на опасной грани, силой воли смирив болезнь, или киноидная сущность Пастушки остановила помпилианку, не дав сходу включиться в конфликт – это оставалось загадкой. Авель сказал, Дни Гнева в последнее время зачастили. Когда сорвется обезрабленная Юлия, антис-недоделка? – завтра? через неделю?!
– Вам плохо? Вот, выпейте…
Жидкость обожгла горло, комом огня провалившись в пищевод. Ударил хмель, расслабляя, отодвигая проблемы на задний план. Тарталья закашлялся, восстанавливая дыхание. Градусов пятьдесят, не меньше…
– Что это?
– Самогон. Гнал тут один, на буксире. В оранжерее уйма клубеньковых лиан, для этого дела – лучше не придумаешь. Ну, ясное дело, втайне от Пастушки. Чрезмерно не пил, чтоб не заметили; со мной менялся – на разговоры по душам. Очень уж любил поговорить. Жаль, запасы кончаются, а обновить не у кого.
– Куда он делся, ваш самогонщик?
– Вознесся. Я и не знал, что он – Осененный. Он смеялся: пьяниц, мол, флуктуации обходят десятой дорогой. А в столовой, за ужином, раз – и расточился. Еще чуть-чуть?
– Ага…
– Хорошо, что я хранил остаток. Пригодилось.
– Скажите, Авель… Я так понимаю, вы помогаете любому, кто ищет выход. Почему? Лишь потому, что не хотите умереть в «Шеоле»?
– Потому что я больше не верю в спасение. Ни в малое, ни в главное, так сказать. Утратил веру. Ужасно, не правда ли? Вот и таскаюсь за теми, кто еще верит. Будто дозу клянчу. Раз сам не в силах, хоть у вас подзаряжусь. Как «Вампир». Теперь зажуйте этими зернышками. Запах отобьют…
– Обед! – уведомила акуст-линза под потолком. – Всем заключенным: пройти в столовую согласно распорядку! Повторяю…

II

Бижана с Залем, машущих ему руками, Лючано увидел, едва войдя в столовую. За столом, где окопались вехдены, Юлия с легатом и адвокат-вудуни, оставалось свободным одно место. Выстояв короткую очередь и получив свою пайку, кукольник не замедлил занять предложенный стул. Летописец расположился по соседству, в компании юных гематров, двух охранников госпожи Руф и навигатора с «Герсилии». Вдоль прохода с грацией танцора прогуливался голем, по обыкновению что-то мелодично мурлыча себе под нос.
Обедавшие поблизости рефаимы косились на голема с заметной опаской. Весть о конфликте Эдама с братом Увой успела облететь «Шеол».
– Приятного аппетита, дамы и господа.
– Ну вы и оптимист, Борготта!
Тумидус уставился на кукольника, силясь понять: издевается над ними ходячее недоразумение, или просто ляпнуло, не подумавши? Откуда возьмется «приятный аппетит», если на обед тебе выдали вот это ?! В пластиковом судке пенилось суфле сине-зеленого цвета с белесыми прожилками. А запах, черт побери, запах…
Так пахнет лишь исключительно здоровая и полезная пища.
– Рыбогриб! – с радостью возвестил из-за спины О'Нейли. – Хвала небесам! Наконец-то мясофрукты иссякли…
Восторг летописца остался неразделенным. «Неофиты» без энтузиазма ковыряли ложками подозрительную массу. Ложечку за папу, ложечку за маму, за тетушку Фелицию, за маэстро Карла… «За меня не надо!» – воскликнул Гишер, сбив Лючано с ритма. Рыбогриб, войдя в контакт с крепким самогоном, опасно забурлил в желудке.
Икнув, невропаст решил переждать бурление.
Он не успел снова взяться за ложку, как к их столу подошла Пастушка. Учуяв запах спиртного, киноид с укоризной покосилась на Тарталью, но бранить раздумала.
– Вашего друга я отнесла в лазарет, – без предисловий сообщила она.
– Что с ним?
– Я не врач, – Пастушка излучала доброжелательность и искреннее участие. Теперь она говорила только с Юлией, безошибочно распознав в ней «хозяйку» Антония. – Автослуги Малого Господа поместили его в кокон милосердия. Надеюсь, он поправится. Прошу вас в дальнейшем не выходить из повиновения. Для вашего же блага. Малый Господь плачет, карая детей своих. Внемлите Ему – и воздастся вам.
Девушка обвела взглядом сидящих за столом, словно очерчивая невидимую границу круга. Так шаманы-аримы на островах Кемчуги заключают себя и соплеменников в круг из порошка «сугуй-ма»: молотые раковины, стружка кокоса, толченые кости младенца – для защиты от злых духов.
Из круга выходили не все. Злые духи требовали откупного.
– Сегодня у вас особый день. После ужина задержитесь в столовой. Вам предстоит Посвящение.
– Во что же нас будут посвящать? И, главное, каким образом?
Ядовитый скептицизм Тумидуса вдребезги разбился о броню невозмутимости Пастушки.
– Вы расскажете общине о своей прошлой жизни. И оставите ее позади. Сбросите, как старую одежду. Взамен получите новую: и одежду, и жизнь. Станете рефаимами: бессильными и спокойными.
– Спасибо за доверие! – не удержался Лючано.
Легат тоже хотел добавить что-то едкое, но передумал, уставившись в тарелку со злополучным рыбогрибом. Пастушка кивнула, выказывая удовлетворение, и направилась прочь. Грацией она могла соперничать с големом.
– Правила лучше не нарушать. Особенно в Дни Гнева, – вмешался летописец. – А еще «Вампир» время от времени отправляет заключенных-энергетов на подзарядку накопителей «Шеола». Сопротивляться не рекомендую. Накопители под любой вид энергии заточены: гематрицы, внутренний огонь, Лоа-элементали – сожрет, упырь, и добавку попросит. Вы свою порцию доедать не будете? Дайте мне, я нынче как с голодного края…
– Дядя Авель! Где у вас данные по контролю над насилием? – без церемоний прервала летописца Джессика. Близнецы успели вновь завладеть планшетом О'Нейли и с увлечением рылись в записях бывшего священника.
Вехдены и легат дружно поднялись из-за стола. К ним присоединился навигатор «Герсилии», и все четверо двинулись к выходу, что-то тихо обсуждая на ходу. «Молодцы! – одобрил Гишер. – Диверсия – сестра экзекуции. Обе подготовки требуют…»
– Юлия, с вами все в порядке?
– Да.
– Как вы себя чувствуете?
Мысль о возможном приступе не давала Лючано покоя. Он волновался за помпилианку. Корил себя за то, что не успел подарить ей розу. И вообще… Мысли путались. Самогон, подлец, оказался ядреней, чем предполагалось вначале.
– Лучше, чем когда-либо. Меня ударило током, мой начальник охраны валяется в лазарете; и все мы заперты в тюрьме-психушке, вокруг которой роятся пенетраторы… Минус эти пустяки, и я в раю. Спасибо за заботу, Борготта. Извините, мне нужно побыть одной.
Фионина Вамбугу дождалась, пока госпожа Руф в сопровождении охранников удалится, и обернулась к разобиженному клиенту.
– У меня к вам разговор, Борготта. Я жду вас снаружи.
Лишь сейчас кукольник обратил внимание, что судок вудуни пуст. Даже банка из-под «Сока мультиягодного сбалансированного» успела самоуничтожиться. Адвокат терпеливо сидела за столом с единственной целью: остаться с Лючано наедине.
Жадно выхлебав свою порцию сока – откуда ни возьмись, напал жуткий «сушняк» – Тарталья последовал за вудуни. Адвокат нашлась у первой развилки. Молча махнув изящной ручкой – за мной, мол! – она свернула направо. В этой части «Шеола» Лючано еще не бывал. Собственно, он почти нигде тут не бывал, и не стремился. Вскоре они оказались в пыльном техническом тоннеле. Половина светильников, встроенных в потолок, не горела. В тишине и полумраке шаги людей звучали со зловещей гулкостью.
– Надеюсь, нам никто не помешает, – вудуни остановилась перед запертой дверью, которой заканчивался коридор. – У меня есть идея, как нам выбраться отсюда. Или хотя бы заставить ЦЭМ связаться с внешним миром.
– Фионина, дорогая! – Лючано страстно захотелось обнять и расцеловать спасительницу. С огромным трудом он сдержался. – Вы – лучший адвокат в Галактике! Защитница обездоленных! Рассчитывайте на меня! Только… А почему вы не поделились своей идеей с остальными?
Страшное подозрение закралось в душу. Выбраться? Нам? В смысле, нам двоим, и никому больше? Нет, капрал Тарталья не предаст друзей! Чертов самогон, в голове сплошная каша…
– Я не до конца уверена в успехе. Если нас постигнет неудача, про запас останется план господ диверсантов. Не стоит мешать им. Мы бы погрязли в спорах, какой план лучше, а время дорого. Без нас они обойдутся, так что действуем параллельно. Вернее, на опережение.
– В смысле?
Адвокат с досадой воззрилась на тупого клиента.
– Вы пьяны, Борготта? Хотя нет, откуда здесь выпивка… В том смысле, что мы должны успеть раньше. А в случае нашего провала – пусть взрывают переборки. Еще вопросы есть?
– Н-нет…
– Пока не известно, какой из кораблей отстрелят и уничтожат. Значит, вехдены вряд ли сразу приступят к синтезу взрывчатки – слишком рискованно. Время терпит. Вы готовы следовать моим инструкциям?
– Готов! Что прикажете, мой генерал?
– Находиться рядом со мной и выполнять все мои указания. Не тревожьтесь, от вас не потребуется ничего особенного.
Синьора Вамбугу загадочно улыбнулась, став вдесятеро очаровательней.
– Ну вот! – дурашливо расстроился Лючано, ощутив игривость духа. – А я надеялся, что вы потребуете от меня подвигов! Мне это раз плюнуть…
Вудуни игру не поддержала. Улыбка исчезла с ее лица; быстрым шагом Фионина двинулась в глубь станции. Тарталья едва поспевал за ней, мигом вспотев. Серые безликие коридоры, как близнецы похожие друг на друга. Ряды дверей; вся разница, что те открыты, а эти закрыты. На одной двери, нарушая общую монотонность, розовой люминисцентной краской было тщательно выведено нецензурное слово.
На унилингве, чтоб каждый понял.
Они остановились на перекрестке. Светильник под потолком нервно мигал, жужжа и потрескивая. Он грозил вот-вот разлететься фейерверком искр, словно тело рефаима, покидаемое захватчиком-пенетратором. В мозгу начал пульсировать утихший было «ментальный нарыв» – то ли подселенец предпринимал очередную попытку достучаться до белкового носителя, то ли самогон усваивался организмом.
«Кыш! – отмахнулся Лючано от обоих. – Не до вас сейчас…»
– Примите адвокатский запрос!
На стене обнаружился монитор внутренней связи. Стало ясно: вудуни направлялась именно к нему. Она говорила отчетливо и громко, встав напротив следящей камеры монитора. С минуту ничего не происходило. Потом на панели замигал зеленый огонек, раздалось еле слышное гудение, и над головами людей сконденсировалась акустическая линза.
– Пройдите идентификацию личности для подтверждения ваших полномочий.
Голос был серый, равнодушный, механический; подстать окружающей обстановке. Из монитора выдвинулась гибкая гофрированная «кишка» с овальной пластиной на конце. Покачиваясь, как змея под дудку факира, «кишка» приблизилась к Фионине. Но так и не смогла замереть, продолжая конвульсивно подергиваться перед лицом женщины – кобра-эпилептичка, грозная и непредсказуемая.
Вудуни понадобилось несколько секунд, чтобы уловить ритм колебаний. Поймав миг «зависания», адвокат точным движением приложила к пластине ладонь. Из акустической линзы послышался шелест бумаги, сминаемой в пальцах. Металлический щелчок. Еще один.
Тишина.
– Фионина Вамбугу, гражданство: Китта, система Альфы Паука. Лицензия на право занятий адвокатской деятельностью № 34/548 выдана квалификацинной комиссией Управления юстиции Хунгакампы. Ваши полномочия подтверждены. Изложите запрос.
– Мне необходимо встретиться со своим подзащитным.
– Как зовут подзащитного?
– Лючано Борготта. Гражданство: Борго…
– Созвездие Филина, – шепотом подсказал Тарталья. – Система Зи-Хве.
Вудуни громко повторила его подсказку.
Линза явственно икнула, словно подавившись адвокатским запросом – и надолго замолчала. «Зачем вы требуете встречи со мной, когда я стою рядом?» – хотел спросить Лючано. Но не спросил. И, наверное, правильно сделал.
«Еще ляпнешь что-нибудь невпопад! И все ухищрения адвоката пойдут прахом…»
Монитор загудел. «Подзащитный» на всякий случай отодвинулся от него подальше: того и гляди, перегреется, вспыхнет и разлетится на куски. В подтверждение опасений на панели замигали два красных огонька. Однако взрыв откладывался. Гул оборвался, линза прокашлялась и объявила:
– Заключенный Лючано Борготта в списках отсутствует.
– Это ошибка. Я настаиваю на встрече. По моим сведениям, Лючано Борготта находится в пересыльной тюрьме «Шеол». Я требую провести общую проверку среди заключенных и найти моего подзащитного.
Красные огоньки на панели погасли. Вместо них засветились три зеленых. Два горели ровно, третий с отчаянием моргал. Линза задумчиво пожужжала и сообщила:
– Начинаю видеопроверку.
Плоский дисплей монитора ожил. По нему побежали яркие сполохи, рассыпался рой сиреневых светлячков, и наконец, со скоростью, не позволявшей человеческому глазу всмотреться, замелькали лица рефаимов. Часть – из файлов картотеки, часть – схваченные «стоп-кадром» в реальном времени.
Вскоре Лючано увидел на дисплее себя. Задрав голову вверх, утрированный крошка-Тарталья с огромной головой и непропорционально маленьким туловищем пялился на монитор, висящий под потолком. Урод до слез напоминал демонстрацию птицы Шам-Марг в рубке искалеченного «Нейрама».
– Пройдите идентификацию личности.
К нему заструилась знакомая «кишка» с пластиной. Тремор у кишки никуда не делся, влепить ладонь в пластину удалось, в отличие от ловкой вудуни, лишь с пятого раза.
– Лючано Борготта обнаружен и идентифицирован.
Почудилось Тарталье, или в механическом голосе действительно пробились нотки самодовольства: вот, мол, каков я молодец!
– Повторяю адвокатский запрос: мне необходимо встретиться с подзащитным.
– Подтвердите, что Лючано Борготта является вашим клиентом!
Вихляясь и подергиваясь, кишка двинулась к вудуни. Лючано слышал или читал где-то, что основные базы данных, в том числе перечень клиентов, у любого уважающего себя адвоката всегда под рукой. В виде имплантированного устройства долговременной памяти, микрочипа… Теперь он впервые получил возможность лично убедиться в правдивости слухов.
Изящные ноготки Фионины отстучали дробь стакатто по пластине идентификатора, и «кишка» втянулась в недра монитора. Не оставалось сомнений: ногти красавицы-вудуни представляли собой жесткие бионакопители информации с интерфейсом распознавания и ввода-вывода.
Тарталья глянул на собственный ноготь-имплантант, сделал сам себе неприличный жест, намекая на успех текущей операции, и глупо хихикнул.
– Подтверждение принято. Ваш запрос удовлетворен. Проследуйте в комнату для свиданий.
То, что подзащитный Борготта в данный момент находится рядом с адвокатом, систему нимало не заботило. Автоматика действовала по заложенной в нее программе. Над монитором всплыл желтый «светлячок». Чуть поколебавшись в прямом и переносном смысле, он медленно полетел в уходящий направо коридор.
– Что вы здесь делаете?
Объявившись из левого коридора, Пастушка не скрывала раздражения. В баритоне ее таилось сердитое ворчание невпопад разбуженной собаки. Пастушка была одна, без привычной свиты из Добрых Братьев. Но это ничего не значило: Лючано хорошо представлял себе возможности намода. Хмельные пары улетучились, он стремительно трезвел, будто свалившись в холодную воду. Мало ли, что взбредет в голову взбалмошной… суке?!
– Выполняю свои прямые обязанности, – с профессинальной вежливостью ответила черная женщина белой. – Я, если вам это неизвестно, адвокат бааса Борготты. Мне необходимо побеседовать с ним в конфиденциальной обстановке. Я подала запрос, и запрос был удовлетворен. Вас что-то смущает?
– Вы обратились к Малому Господу?! Этого не следует делать!
Слова Фионины еще больше взволновали Пастушку. Неофиты посмели напрямую общаться с божеством Шеола? Посягнули на чужую привилегию?! Малый Господь избрал посредником, поставил пастырем над рефаимами не их, отнюдь не их – чужих, паршивых овец, явившихся то ли пополнить стадо, то ли испортить…
– Адвокат Фионина Вамбугу! – очнулась акуст-линза. – Повторяю: следуйте за указателем в комнату для свиданий. Повторяю…
«Светлячок» завис под потолком, поджидая вудуни.
– Слышите? Меня зовут. Надеюсь, вы не станете препятствовать, если я проследую туда, куда мне велели?
Разговор адвокат провела мастерски. «Меня зовут», «не станете препятствовать», «мне велели» – ключевые слова при внешней нейтральности влияли на религиозную фанатичку с эффектом дубины, опустившейся на темя. На миг утратив дар речи, блондинка замотала головой – точь-в-точь пес, отгоняющий муху. Потом энергично кивнула по-человечески: не возражаю, ни капельки!
Впервые с момента Большого Исхода она слышала наяву, как Малый Господь обращается к конкретному обитателю Шеола. Не обычный приказ без промедления покинуть или, напротив, занять камеру – о, нет, здесь крылась великая тайна! Неужели у Него появилась новая избранница? Противиться Его воле?! – лучше умереть. Что-то необратимо сдвинулось в привычном, обжитом мире, окружавшем Марийку Геджибош. Понятное и, казалось, незыблемое мироустройство Шеола дало трещину.
Вудуни направилась за «светлячком». Лючано сунулся было за адвокатом, но из стены угрожающе выдвинулся стержень разрядника, и кукольник поспешил отступить.
– Заключенный Лючано Борготта! Вам надлежит немедленно прибыть в комнату для свиданий. Вас ожидает адвокат. Следуйте за красным курсором на полу. Повторяю…
На полу под ногами возникла красная мигающая стрелка. Резвей крысы она двинулась прочь. Но не в том направлении, где скрылась вудуни, а в прямо противоположном. Лючано оглянулся на Пастушку, растерянную и безмолвную, развел руками: приказ есть приказ.
И побежал за курсором.

III

«Как синьоре Вамбугу, так желтый светлячок. А как нам, невропастам, так красная стрелка, – ворчал издалека маэстро Карл. – Мигает, юлит, глаза раздражает…» Курсор и впрямь мигал на редкость противно. У Лючано даже голова разболелась: Королева Боль намекала верному вассалу, что не намерена оставлять его своей милостью.
Путь занял минут десять. Рефаимы, попадаясь по дороге, обалдело таращились вслед человеку, следующему за красной «крысой». Такого здесь не видывали. Окликнуть Лючано, спросить, что происходит, или просто увязаться за ним никто не отважился.
Наконец «крыса» шмыгнула к запертой двустворчатой бронедвери, нырнула в щель и сгинула.
– Стоять! Лицом к стене!
Тарталья повиновался. В боку кололо, сердце грозило взломать грудную клетку. За спиной послышалось шипение сжатого воздуха, лязг и противный скрип изрядно заржавевшего механизма.
– Следуйте дальше!
Створки разъехались наполовину – и застряли намертво. Впрочем, ширины открывшегося прохода хватало, чтобы не слишком толстый человек мог войти.
– Время свидания с адвокатом – 30 минут. В течение свидания с места не вставать до подачи сигнала. Вопросы есть?
– Вопросов нет, – буркнул Лючано.
– Входите. Через десять секунд начнется отсчет времени свидания. Повторяю…
Он протиснулся между заклиненными створками. Комната для свиданий оказалась квадратной, десять на десять шагов. В центре – стол-прямоугольник из прочного и негорючего металлопласта. Два наглухо вмонтированные в пол кресла, одно напротив другого. В дальнем успела расположиться Фионина. За спиной вудуни виднелась вторая бронедверь. В отличие от той, через которую вошел Лючано, ее створки были открыты полностью.
– Присаживайтесь.
С гостеприимством хозяйки, заждавшейся дорогого гостя, вудуни указала на свободное кресло. Тарталья сел и поерзал, устраиваясь.
– Пока все идет, как я и предполагала, – с удовлетворением сообщила адвокат. – По окончании свидания я приступлю к реализации второй части моего плана.
– А вы не опасаетесь…
Лючано кивнул на стены, у которых, как известно, имеются уши.
– Не опасаюсь! – рассмеялась синьора Вамбугу. – Разговор адвоката с клиентом записывать запрещено. Это закон. Во всех тюрьмах он соблюдается без обиняков. А даже если бы не соблюдался… Сами подумайте: подслушать, проанализировать, понять, что мы задумали, и предпринять на основе этой информации некие контрдействия… Для автоматики «Шеола» – нереально. А ЦЭМ «спит». Да и он с такой задачей вряд ли справился бы. Расслабьтесь, Борготта. Мы в относительной безопасности.
– Тогда объясните мне, зачем весь этот цирк со свиданием?
Вудуни потянулась в кресле – черная кошка, укравшая горшок со сметаной из-под носа кладовщика. Только что не мурлыкала, хитрюга!
– Я создаю ситуацию. Законы, правила и инструкции – величайшее изобретение Человечества. Умея ими пользоваться, можно свернуть горы. Искренне надеюсь, что наш случай – не исключение.
– И как свидание с клиентом способствует побегу? Как оно заставит ЦЭМ подать сигнал бедствия?
– Вы просто не юрист. Если не вдаваться в тонкости, то каждое действие влечет за собой последствия. В том числе – и новые возможности. Если нащупать правильную последовательность… Система опознала меня, как адвоката. Вы признаны моим клиентом. Нам разрешена встреча. После официальной беседы с вами, факт которой зарегистрировала автоматика «Шеола», я имею право подать запрос на встречу с начальником тюрьмы. По вопросам условий содержания клиента, перевода в другую камеру, состояния здоровья, предоставления характеристики – поводов уйма! Если ЦЭМ не выполнит хоть одно из моих законных требований, я вправе требовать связи с живым  начальником тюрьмы. Или с вышестоящим чиновником ДИНа. ЦЭМ обязан предоставить мне эту связь. А при невозможности связаться с начальством – обеспечить мой отлет с «Шеола» для встречи с вышеозначенными господами.
– Что, так просто?!! – усомнился Тарталья.
– Это на словах просто. А на деле…
Фионина встала и прошлась по комнате для свиданий из угла в угол. В отличие от заключенного, адвокат обладала большей свободой перемещений: система безмолвствовала. Значит, синьора Вамбугу оставалась в рамках правил.
– …допустима осечка на любом этапе. ЦЭМ неисправен. Не факт, что автоматика вообще до него достучится. Но шанс есть.
– А если мозг выполнит все ваши требования?
– Тогда я сообщу, что моя миссия закончена. И мне необходимо воспользоваться любым из пристыкованных кораблей, чтобы покинуть тюрьму.
– Похоже, вы предусмотрели все…
Потолок вспыхнул зловещим багровым светом. В уши ударил вой сирены. Между Лючано и адвокатом, мерцая, выросла стена силового поля. Она разделила помещение надвое. В открытых дверях за спиной синьоры Вамбугу разгоралось желтоватое сияние, не предвещая ничего хорошего.
– Фионина! Что происходит?!
– Не знаю!
– Зафиксирован факт незаконного проникновения в пересыльную тюрьму! Гражданка Вамбугу, вы лишены статуса адвоката! Немедленно проследуйте…
– Я адвокат! Я сдала квалификационный экзамен! Я принесла присягу! Я – член Коллегии адвокатов Китты! Регистрационный номер…
– Информация о сдаче квалификационного экзамена подтверждена. Информация о присяге подтверждена. Информация о членстве в Коллегии адвокатов Китты не соответствует действительности.
– Я состою в Коллегии адвокатов одиннадцать лет!
В голосе Фионины звенело отчаяние. Но вудуни дралась до последнего.
– В последней версии регионального реестра от 12.07.63 сведения о вас отсутствуют. База данных Совета адвокатской палаты Китты не располагает уведомлением об избранной вами форме действующего адвокатского образования – коллегии адвокатов или адвокатского бюро. В соответствии с законом ваш статус адвоката прекращен автоматически. Немедленно проследуйте…
Синьора Вамбугу очень старалась сохранить самообладание. Она даже нашла в себе силы грустно улыбнуться.
– Старая база данных, – сообщила она клиенту, не обращая больше внимания на механический голос. – Обычная бюрократия. Базу обновляют раз в полгода. В последний раз ее обновили за месяц до моей регистрации в реестре и подачи уведомления. А потом «Шеол» пропал. По местному времени истекло пять месяцев с того момента, как я принесла присягу. А по закону, если адвокат за четыре месяца не уведомляет Совет палаты… Короче, это неинтересно. Главное, что в этом случае адвоката лишают статуса. Увы, Борготта. Этот процесс я проиграла.
– …Повторяю: немедленно пройдите в следственный изолятор для проведения дознания! В случае неповиновения к вам будут применены принудительные меры…
– Мне надо идти. Не люблю, когда меня бьют током.
Вудуни направилась к двери. Желтое сияние расступилось, открывая проход.
– Следуйте за красным курсором на полу. Повторяю…
– Фионина! Я вас найду! У Авеля есть схема! Мы вас вытащим!
Бронированные створки сомкнулись за спиной женщины.

IV

– Прямо!
…Фионина в карцере. Нет, не в карцере, а в изоляторе. Карцер – это для наказания заключенных, а она для ЦЭМа – свободный человек. Подозреваемый, лжесвидетель, адвокат без лицензии, сообщник преступного клиента… Злая ирония судьбы – получив от Малого Господа свободу, сразу ее утратить. Ее не выпустят в очередной День Гнева. ЦЭМ отметит, что надо отправить запрос в ДИН. По закону, кажется, это необходимо сделать в течение 3-х суток. А сутки здесь тянутся вечность…
Ее хоть кормить будут?
– Налево!
…Антоний в лазарете. В коконе милосердия, сказала Пастушка. Значит, дело плохо. Реанимационную капсулу не обмануть симуляцией или пустячным ранением. Последствия электрошока; возможно, переломы, травмы суставов, внутренние кровоизлияния – ноги женщин топтали верного охранника без жалости. Помпилианцу не позавидуешь: очнуться в капсуле, с воспоминаниями о Дне Гнева, не зная, чем все кончилось, где Юлия – и, главное, без малейшей возможности что-то сделать…
– Стоять! Лицом к стене!
Кто следующий? Вехдены подорвутся на экстаноле? Рассыплется веселыми искрами рефаим-Осененный по имени Лючано Борготта? Киноид Марийка Геджибош своими шаловливыми пальчиками откусит что-нибудь легату Тумидусу? В очередь, становитесь в очередь! – судьбы на всех хватит…
Угомониться? Не рыпаться, не биться головой об стенку? Ходить в столовую, смотреть фильмы, гулять по оранжерее? Просто гулять, а не вынашивать планы побега! Покой, размеренность, определенность. Вечный день Малого Господа складывается из многих дней чад Его. Первым, наверное, замолчит Гишер. Вторым – маэстро Карл. Вздорные, назойливые, любимые альтер-эго уйдут, как не бывало, оставив по себе лишь паутину памяти в углах – а там и паутину сметут веником, не оставив ничего. Наконец замолчишь и ты, Тарталья: бессильный рефаим, отказавшийся от себя, каким был, равнодушный к тому, каким стал…
– Прямо по коридору!
ЦЭМ вел его по неизвестному маршруту. Коридоры, двери, тоннели. Сюда они пришли совсем иначе. Сопла полевых заграждений в стенах. Объективы «следаков» на подвижных штативах – глаза раков-отшельников на стебельках. Керамопласт, бронесталь, декорплита. Куда мы идем? Нет, куда я иду? В карцер? Черт, дался этот карцер… Я не сделал ничего дурного. Я хочу покоя. Отпустите меня в камеру…
– Напра-а-а…
Акуст-линза захрипела и умолкла. С опаской Лючано повертел головой, осматриваясь. Сделал шаг вперед, потом – назад… Его не контролировали, утратив интерес к мелкому человечку. ЦЭМ ушел неисповедимыми путями, подарив глупцу видимость свободы.
Ладно, напра-а-а, так напра-а-а. Свернув, куда велено, он выяснил, что находится в одном из коридоров, ведущих к кольцевому периметру. Камеры здесь пустовали. Решетчатые стены напоминали зоопарк на бедной варварской планете. Зверей еще не завезли, но место уже готово.
– Рад вас видеть, господин Борготта. Или лучше: синьор Борготта?
Голем с достоинством поклонился. Раньше, когда Эдам стоял, спиной прислонившись в двери одной из камер, он был незаметней хамелеона, слившегося с проверхностью. Теперь же оставалось лишь удивляться: как я не обнаружил его первым? Наверное, из-за неподвижности и беззвучия – обычно Эдам пританцовывал или мурлыкал приятную мелодию.
– Все равно.
– Тогда остановимся на синьоре. После вашего звонка мар Шармалю я долго думал, как обращаться к вам. Мне казалось, вам понравится «синьор». Вам идет такое обращение.
– О чем вы говорите? – Лючано еле сдержался, чтоб не заорать на голема.
Эдам с приязнью улыбнулся:
– О пустяках. Естественно, о пустяках. О чем еще говорить в нашем положении?
«В нашем. Он сказал: в нашем …»
– Где дети? Вы оставили их без присмотра?
Вместо ответа голем указал пальцем в конец коридора. Жест получился выразительным, как у талантливого актера. И впрямь, что Эдам мог добавить, если там, куда показывал палец, метрах в семидесяти от Тартальи, играли близнецы.
Играли они странно: носились по коридору наперегонки. Чаще побеждала быстроногая Джессика, иногда – Давид. Набегавшись, маленькие гематры останавливались, выравнивали дыхание и о чем-то долго спорили. Складывалось впечатление, что дети проводят серьезный научный эксперимент, а не балуются салочками.
– Ничего опасного?
Спросив это, Тарталья почувствовал себя клиническим идиотом. Конечно же, детям ничего не грозит. Иначе голем давно бы принял меры. Наверняка он рассчитал и степень потенциальной угрозы, и расстояние от себя до близнецов, и все на свете…
– Вы неправильно воспринимаете меня, – вместо ответа сообщил Эдам. Он склонил голову к плечу, став похож на невероятно прекрасную птицу. – Вам кажется, что я человек. Искусственный человек, если угодно. Отсюда все проблемы.
– Кто же вы?
– В определенном смысле я – внутренний орган.
– Вы с ума сошли?
Этот разговор был логичным завершением безумной авантюры. Фионина в изоляторе, а клиент точит лясы с рехнувшимся големом. С другой стороны, что делать? Кричать: «На помощь! У меня адвоката арестовали!» То-то рефаимы кинутся спасать…
– Я не могу сойти с ума. У меня высокий коэффициент психической прочности. В отличие от вас, синьор Борготта. И тем не менее, вы – человек, а я – орган. Печень семьи Шармалей. Про печень я так, для примера. Теперь понимаете?
– Нет.
– Печень не беспокоится за судьбу других людей, – рассмеялся голем. – Свой, персональный организм, и только. Печень не может самовольно покинуть рабочее место. Печень не претендует на функции мозга, сердца или мочевого пузыря. Ее дело – защитные и обезвреживающие функции, направленные на поддержание постоянства внутренней среды организма. Вы же не скажете собственной печенке: «Беги, выручай легата Тумидуса – у него желтуха!»
– У Тумидуса желтуха?
– Это я тоже для примера. Поняли?
– Извините, мне трудно представить, что я разговариваю с чужой печенкой.
– Привыкнете. Перестанете отягощать этот факт лишними эмоциями, и привыкнете. Даже позавидуете: вот, мол, идеал, не нам чета!
– Вы шутите?
– В некотором роде. Поверьте, для зависти есть поводы. В частности, у меня нет страха смерти. У вас – есть, и навалом. А у рукотворной печенки Шармалей – ни грана. Пока я живу, я исполняю долг. Перестану жить – перестану исполнять.
«Нет страха смерти. Внутренний орган. Тогда почему он такой… изящный? Надо ли печени быть красивой? Фактически голем дал мне ответ на незаданный вопрос: можно ли использовать его боевые качества для побега? Можно, но в одном-единственном случае: если побег представляет для детей меньшую угрозу, нежели смирное пребывание на «Шеоле». Сочтет ли он рой пенетраторов достаточным фактором? Вряд ли…»
– Зачем вы беседуете со мной? Если вы – печень?
– Вы мне нравитесь. Вы любимец чужих печенок. Как морковь, вы улучшаете обменные функции. Если вам скучно, можете уйти. Я не обижусь.
– Мне некуда идти.
– Мне тоже. Я на посту.
Близнецы подбежали к ним. «Привет, Лючано!» – запыхавшись, крикнул Давид. Сейчас он победил сестру, обойдя на два корпуса. Другой мальчишка, не гематр, ликовал бы на всю тюрьму. А этот рыжий компьютер лишь наморщил лоб, показал Джессике три пальца, затем – два, дождался, пока сестра кивнет, и понесся обратно.
Девочка кинулась следом.
На середине пути они вдруг остановились, отвесили друг дружке по шутливому подзатыльнику, вслух сосчитали до восемнадцати – и помчались дальше. Дети, что тут скажешь…
– Эдам, вы не боитесь, что они удерут от вас? И пока вы будете искать их по всему «Шеолу», натворят бед?
– Не боюсь, – голем спел это на манер первых двух тактов увертюры из балета «Милая Элеонора». – Я не похож на гематра, но я хорошо умею делать расчеты. Стометровку я бегаю за 8,74 секунды. Отсюда до перехода в кольцевой тоннель периметра – сто девять метров. Плюс-минус пятьдесят сантиметров. Максимальная скорость бега молодых хозяев мне известна. Кстати, для них мои расчеты – простенькая забава. Поэтому они не приближаются к тоннелю настолько, чтобы я начал сокращать расстояние между нами. Вы удовлетворены, синьор Борготта?
– Да. Можно, я задам вам личный вопрос?
– Я – не личность. В вашем, разумеется, понимании. Задавайте.
– Вы двигаетесь, как танцор. Ваш голос крайне мелодичен. Ваши жесты дышат изяществом. Зачем гематрам такой… э-э…
– Такой голем, хотели вы спросить? Что ж, я легко отвечу на ваш вопрос. У каждой расы энергетов – свои комплексы. Гематры – не исключение. Создавая голема, Шармали кроме базовой функциональности вкладывали в создание мечту. Хотели иметь то, чего у них самих – дефицит. Это происходит неосознанно, можно сказать, рефлекторно. Все големы имеют много общего. Мы – контрастники.
– Контрактники?
– Нет. Контрастники. Вы уже поняли, к чему притворяться… Синьор Борготта, неужели вы мне завидуете? Не надо, прошу вас. Утешьтесь хотя бы тем, что големы долго не живут. Сорок-пятьдесят лет, не больше.
– Сколько лет вам? – не удержался Лючано.
– Сорок шесть, – с отменным хладнокровием ответил Эдам. – По нашим меркам, я долгожитель. Вы забыли, что у нас нет страха смерти…
Смущенный, Лючано отвернулся. Напротив, на стене под потолком, располагался контрольный дисплей. Там, в едва намеченном коридоре носились, как угорелые, утрированные близнецы. И злодей Тарталья разговаривал сам с собой – голема система по-прежнему не фиксировала. Впору решить, что кукольник обезумел, беседуя на два голоса: о внутренних органах и страхе смерти, мечте и комплексах.
Изображение мигнуло. Коридор сменился тоннелем периметра, несущимся зрителю навстречу. Чудилось, камеру установили на кибертележке, спешащей доставить узника-строптивца в карцер. Тележка резко затормозила, объектив уперся в лже-иллюминатор; надвинулся космос, мятый бок пристыкованной «Герсилии»…
Сперва кукольник не понял, что происходит. Вокруг либурны кишмя кишели полосатые осы, похожие на заключенных в комбинезонах. Впору предположить, что ЦЭМ решил ликвидировать перенаселение, выбросив кое-кого из рефаимов за борт. Насекомые суетились, шевеля манипуляторами, присасываясь к кораблю и вновь отлетая подальше – словно откладывали личинки под кожу животного.
– Не волнуйтесь, – сказал голем. – Это местные челноки. Минируют «Герсилию» перед отстрелом. Скоро один шлюз освободится…
– ЦЭМ принял решение взорвать «Герсилию»?
– Как видите.
– И вас это ни капельки не волнует?!
– Нет. Я не забочусь проблемами, решить которые бессилен. Пожалуй, синьор Борготта, это единственная реальная причина для вашей зависти…

КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ

(здесь и сейчас) 

Человеку, лишенному чувства ритма, не объяснишь, почему одна танцовщица кордебалета разрушает всю сценическую композицию. Сколько ни тычь в девушку пальцем, отстукивая четверти и восьмушки на подлокотнике кресла – впустую. Пожмет плечами, и пошлет тебя к чертовой матери, чтоб не мешал любоваться. 
Человеку, лишенному музыкального слуха, не объяснишь, почему тебя корежит, когда вторая скрипка берет чистое фа вместо фа-диез. Ну, диез. Жалкие полтона. И кроме второй скрипки, в оркестре полно других инструментов – хороших, правильных. И музыка приятная. Тирьям-пам-пам. Иди отсюда, зануда. 
Человеку, лишенному чувства юмора, не объяснишь, в чем соль анекдота. Хоть по десятому разу изложи, акцентируя каждый нюанс – соль окончательно растворится в воде отчуждения, и раствор потеряет даже намек на вкус. Так же и он не сумеет доказать тебе, что пустить ветры в гостиной, полной народу – это верх комизма. 
«А нам нравится!» – и кончен разговор. 
Господи, за что караешь?! – раздавая достоинства, рождающие ворох проблем… Нравится, да? Очень нравится?! 

Самое опасное заблуждение – когда тебе кажется, что лимит потрясений исчерпан. Рухни небо на землю, вывернись космос наизнанку, открывая пыльные ребра каркасов декораций, заговори кактус в оранжерее, читая лекцию по истории парикмахерского искусства – ты и глазом не моргнешь. Всякого навидался, разного натерпелся, пуд соли сьел и собакой закусил…
Вот тут-то оно и приложит, с размаху.
Позже в течение многих лет Тарталья будет видеть во сне эту сцену и просыпаться, крича. Не арест вудуни, не растворение в антисе, не сбор «ботвы» на захолустной планетёнке, а драку двух маленьких гематров. Жестокую, беспощадную, рассчитанную точнее, чем маршрут «Сечень-Китта», схватку брата с сестрой – спусковой крючок к грядущим событиям.
– Зараза!
– Дрянь!
– Говнюк сраный!
Он остолбенел. Слышать грязную брань из уст отменно вежливой Джессики – мозг отказывался верить, списывая все на аберрации слуха. Отключились чувства, заледенел рассудок; восприятие реальности впало в каталепсию. Лючано стоял и смотрел, машинально фиксируя происходящее, но дать чему-то оценку – о, это было выше его сил!
– Сволочь!
– Вот тебе!..
Находясь метрах в шестидесяти от кукольника и голема, близнецы как по команде кинулись друг на друга. С разбегу ударились телами, заработали кулачками, словно взбесившиеся механизмы – манипуляторами. Давид получил в глаз, вскрикнул, ответив прямым в рот девочки, разбив губы до крови, и тут же – еще раз в глаз…
К счастью, детям не хватало веса и боевого умения, чтобы с ходу причинить друг другу серьезный ущерб. Они били, практически не защищаясь. Главное – попасть, травмировать, щедро одарить болью и ненавистью! Оба просто сочились этой отвратительной ненавистью, излучали ее, заливая полкоридора черными эмоциями, невозможными для гематров.
– Н-на!
– П-получи!
– А-а-а!..
Внуки Луки Шармаля не удержались на ногах. Они упали, покатились прочь, в сторону кольцевого тоннеля, продолжая неистово драться. Право слово, степень агрессии зашкаливала. Давид схватил сестру за волосы. Джессика вцепилась Давиду зубами в плечо. Рыча, девочка мотала головой, будто в деталях следовала рекомендациям пособия по самообороне. Пожалуй, в обширной памяти гематрийки где-то лежало и жуткое:
«Кусают участки тела, не прикрытые одеждой. При укусе желательно поворачивать голову справа налево и слева направо, зафиксировав место, где происходит укус…»
Это длилось вечность – секунд пять-шесть.
Но столбняк напал не только на Лючано. Голем тоже впал в ступор, теряя драгоценные капли времени. Эдам без промедления ринулся бы защищать детей от любой внешней угрозы. К несчастью, угроза оказалась внутренней. Защита одного ребенка грозила повреждениями другому; вмешательство ставило нерешаемую задачу:
«На чьей стороне?»
Каждый миг промедления пережигал в големе несуществующие провода. Летели искры, шипела горящая изоляция. Есть задачи, не имеющие решения. Есть решения, вступающие в конфликт с жизненным опытом. Есть опыт, от которого нет пользы. Есть… нет… быть не может… Наверное, Эдама удалось бы переклеить , сняв последствия опасного противоречия – но не сейчас, в другое время и в другом месте.
Голем легко выбрал бы, на чьей он стороне, дерись Лука Шармаль с Айзеком Шармалем. Отец против сына – ясно, что выбирать. Дед наказывает внуков, хоть ремнем, хоть словом, хоть лишением сладкого – тоже ясно. Но схватка близнецов? – подобного с подобным, равного во всем, в мелочах…
– Разними их!
Сперва Лючано не понял, кто кричит. Лишь когда горло разодрал кашель, протестуя против надсадного вопля, кукольник узнал, что кричал он сам. Его возглас сорвал голема с места. Без малейших признаков изящества, утратив пластику танцора, Эдам рванул вперед – функциональная и деловитая торпеда. Стопорная пауза закончилась, пришло время действий. Судя по скорости бега, он преодолел бы расстояние от себя до детей за пять-шесть секунд, какие потерял, колеблясь.
Но промедление внесло неожиданные коррективы.
В том месте коридора, где близнецы начали драку, из стен выдвинулись решетки. Внешние края их топорщились концами поперечных прутьев – ни дать, ни взять, чудовище повернуло голову набок и разинуло пасть, норовя ухватить челюстями юркую добычу. Решетки с лязгом сошлись: старый добрый металл, никаких полей – перегородив коридор.
Человека с големом отсекло от очага агрессии. Система не тратила ресурс на пустые оповещения: немедленно, мол, прекратите, иначе пожалеете! Драчуны, продолжив войну, катились к периметру, где отсутствовал контроль насилия. Интерес автоматики к гематрам падал по мере приближения детей к нейтральной зоне.
Программа выполняла главную задачу: если возникла агрессия, остальные заключенные должны утратить возможность присоединиться к дерущимся или пострадать в результате чужих неправомерных действий.
Решетки – идеальное средство.
«Это из-за меня! – вспыхнула догадка. – Стой здесь один голем, система и не подумала бы отсекать его от детей. Эдам не фиксируется «следаками» и локаторами. Для ЦЭМа он – не человек. Неужели дети все рассчитали до мелочей? Расстояние от себя до голема, мое появление в коридоре, степень агрессии, движение в сторону периметра, ступор голема, реакцию системы, решетки, все-все-все… Зачем?!»
С разбегу, не успев или не пожелав затормозить, Эдам налетел на преграду. Прутья ахнули от удара, но выдержали. Отступив на три шага назад, голем второй раз врезался в заграждение – прыгнув не по-человечески, спиной вперед. Живой таран заставил решетку содрогнуться. В стенах послышался глухой хряск, взвизгнули крепления.
– Вернитесь! – пронзительно завопил Эдам на одной ноте.
Сейчас голем очень напоминал машину или систему «Шеола», когда та изрыгает команды через акуст-линзы. Впрочем, в данный момент система молчала, не в силах оценить, кто или, верней, что пытается разрушить решетку.
– Вернитесь, молодые хозяева!
Его зов подстегнул детей. Прекратив драться, близнецы вскочили на ноги и понеслись вперед со всей возможной скоростью. Вылетев в кольцевой тоннель, они свернули направо и исчезли из поля зрения.
– Верни-и-и…
Голем оборвал крик на середине – сообразил, что звать бесполезно. Тонкие пальцы музыканта вцепились в прутья. Узкая спина щеголя напряглась. Треснула ткань пиджака, раскрываясь посередине, между лопатками, уродливой щелью. Ноги танцора уперлись в пол, словно желая врасти в пластик до колен.
Молча, с сосредоточенностью фанатика, рушащего лже-кумира, голем стал рвать решетку на части – так во время ремонта, балуясь, срывают со стен отставшие старые обои. Сопротивляясь, металл в отличие от голема издавал удивительные звуки. Чудилось, Эдам борется не с косным материалом, а с живым существом, гигантским раком, вдребезги разнося его панцирь.
Скрип, стон, хруст; прутья вздыхали, лопаясь. Автоматика безмолвствовала: она угодила в то положение, в котором недавно пребывал Эдам. Происходящее не предусматривалось базовой программой. Решетка, по оценке «следаков», самоуничтожалась без видимой причины. На стенном мониторе возникал контур тела, намечен еле-еле, чтобы сразу сгинуть – идентификация голема срывалась, не дойдя до логического завершения.
А Эдам ломал.
Часть прутьев врезалась в его плоть – трансформируясь, всасываясь, увеличивая массу и силу. От пиджака остались клочья, рубашка висела лохмотьями. Улетели обрывки брючного ремня. Голем остался без штанов – они сползли на пол. Это было бы смешно, когда бы не пугало. Безволосые ноги Эдама белели двумя свечками, оплывая, меняя форму, наращивая дополнительный объем мышц.
Лючано не знал, сколько это продолжалось. Заворожен величественным зрелищем, он очнулся лишь тогда, когда голем ворвался в пролом, достаточный для его новых габаритов, и, ускоряясь, погнался за беглецами. Понимая, что не в силах тягаться с Эдамом в скорости, кукольник все же поспешил следом.
За спиной загнанной лошадью храпела решетка, исковеркана до неузнаваемости. Система пыталась втянуть остатки заграждения в стены. Ничего не получалось: пазы отказывались принимать внутрь этот кошмар.
Прямо вперед.
Направо.
По кольцу, не обращая внимания на псевдо-иллюминаторы.
Он отдавал себе команды, как заключенный, ведомый упрямой автоматикой. Бежал, сбив дыхание, спотыкаясь на ровном месте. И всю дорогу думал о какой-то безумной ерунде.

* * *

Я и близнецы – в косвенном родстве. Дети – мои коллеги «по несчастью». Речь не о рабстве или заточении в недрах взбесившегося «Шеола». Давида с Джессикой зачинали родители, насквозь «пронизанные» флуктуацией – гениальная догадка профессора Штильнера. Близнецы родились с флуктуативным материалом в организмах. Это обеспечило передачу свойств матери-энергетки при межрасовом браке. Флуктуация низшего порядка, амеба «вжилась», растворилась в биологическом носителе без остатка, выполнив функцию переносчика. Во мне – пенетратор, флуктуация гораздо более высокого класса по шкале Шмеера-Полански. Зачни я сейчас ребенка с Юлией или Фиониной, дитя наверняка родится помпилианцем или вудуном. 
Это что, особо изощренная издевка судьбы? 
Быстрее, идиот, быстрее… 

* * *

– Давид, Джессика! Вы здесь?
Мелодичный голос Эдама, доносясь из-за поворота, вновь звучал ровно. Ни одышки, ни малейших признаков волнения. Вежливый интерес, и только. Голем желал получить информацию. Человек на его месте крыл бы беглецов семиэтажным загибом, поминая всю семью до двенадцатого колена, грозил исполосовать задницу и оборвать уши…
– Давид, Джессика! Вы здесь?
Через двадцать секунд за изгибом кольцевого тоннеля обнаружилась ходячая (бегающая!) печень семьи Шармалей. Эдам стоял возле наглухо задраенного шлюза, рядом с переговорным устройством. Сенсор переговорника горел зеленым.
– Давид, Джессика! – голем терпеливо ждал ответа. – Вы здесь?
Пыхтя и отдуваясь, Лючано перешел на шаг. Колени предательски дрожали. Последний раз так ему довелось нестись на Тамире, под выстрелами, когда угоняли спасбот. Помнится, в корабль его втащили за шиворот – подняться по трапу сил не хватило.
– Мы здесь.
Нашлись! Ну, хвала небесам…
Он взглянул на изображение в ближайшем фальш-иллюминаторе – и чуть не упал в обморок. Снаружи виднелся мятый бок «Герсилии», весь в бляшках-оспинах установленных мин! Под нижний край окна-дисплея с проворством насекомых ныряли последние «осы», возвращаясь в гнездо.
Дети заперты на заминированной либурне! Корабль вот-вот отстрелят и уничтожат! Они что, рехнулись?!
«Нет, малыш, – вздохнул маэстро Карл, – гематры в своем уме. Инсценировали драку, дождались, пока автоматика отсечет их от вас с Эдамом – и рванули сюда. Выиграли время, чтобы успеть добраться именно до «Герсилии». И оказались на корабле перед закрытием шлюза, который отрезал их от голема. Помнишь, они рылись в планшете летописца? Явно что-то нарыли! Сопоставили, просчитали…»
«Но зачем?! Они же не самоубийцы?!»
Как выяснилось, вопрос «Зачем?» интересовал исключительно Тарталью. Эдама волновало другое – если слово «волнение» вообще применимо к голему.
– С вами все в порядке?
– С нами все в порядке.
– Какое «в порядке»?! – взорвался Лючано, словно «осы» заминировали не «Герсилию», а его, и ЦЭМ отдал приказ об уничтожении. – Живо кыш с корабля, засранцы! Взяли моду… Вас сейчас на молекулы разнесет!
– Мы знаем.
– И я знаю, – Эдам даже головы не повернул, отвечая. Если бы надобность говорить с Лючано хоть на миг помешала оценке ситуации, голем бы промолчал.
– Так сделай что-нибудь! Вытащи их оттуда!
– Не нужно напоминать мне о моих обязанностях.
Хладнокровный идол у переговорника гораздо меньше, чем прежде, напоминал человека. Лохмотья пиджака и сорочки, чудом державшиеся на плечах Эдама, неприятно шевелились. Торс голема претерпевал очередные изменения. Голые ноги покрылись уродливыми буграми и шишками. Часть их медленно втягивалась в псевдо-плоть. Кожа меняла цвет и фактуру; на бедре серебряным блеском сверкнула чешуя. Голени обросли шершавым керамопластом, коленные суставы вздулись, утолщаясь и твердея на манер мощных шарниров; описать, во что превратились локти, не представлялось возможным…
– Дэвид, Джессика! Шлюз со стороны корабля открыт?
– Да.
– Отступите на десять шагов. Я иду к вам.
– Хорошо, Эдам. До отстыковки осталось одиннадцать минут тридцать семь секунд.
– Я понял. Спасибо. Ждите.
Голем пришел в движение. Он повернулся лицом к задраенным створкам шлюза, и Лючано увидел: перед ним – бесполое существо. До сих пор он воспринимал Эдама, как мужчину. Искусственного, синтетического, да хоть из пальца высосанного – но мужчину. Теперь сомнений не осталось. Бедра голема плавно сходились к гладкому низу живота, где наблюдалось лишь скругление, как у манекена.
«Тетушка Фелиция утверждала, что ангелы бесполы, – мелькнуло нелепое воспоминание. – Выходит, ангелы-хранители тоже…»
Ошарашен диким зрелищем, Тарталья не сразу заметил: руки Эдама претерпели куда более разительные метаморфозы, нежели остальное тело. Рукава пиджака разошлись по швам, свисая длинными полосами; наружу торчали два угловатых, частично металлизированных костыля. Блестело защитное покрытие; сквозь него местами проступала бледная плоть. Из-за этого казалось, что верхние конечности Эдама усеяны лишаями. Оканчивались костыли матовыми клювами-пробойниками. Роговые наросты? Вороненая сталь? Алмазный углепласт?
Мгновение спустя клювы обрушились на двери шлюза.
Грохот и лязг наполнили тоннель. Створки заходили ходуном. От каждого удара в них оставались глубокие выбоины. А Эдам все долбил и долбил, намечая контур будущего проема. Скоростью и методичностью работы голем далеко превосходил строительный автомат по забиванию свай.
Невероятно, но сверхпрочный композит, выдерживающий давление в тысячи атмосфер и плазменные разряды, уступал натиску монстра. Борьба с решеткой выглядела детским лепетом, забавой для ребятишек перед нынешним шквалом ударов. Голем успел завершить первый круг и пошел на второй, углубляя и расширяя выбоины, когда в тоннеле завыла сирена тревоги. В ответ Эдам ускорился вдвое. Туфли на его ногах лопнули. Во что превратились ступни голема, Тарталья рассмотреть не сумел. Все четыре конечности Эдама колотили в двери шлюза, мелькая с быстротой, от которой у случайного зрителя темнело в глазах.
Если «Шеол» не сорвался с орбиты, то разве что чудом.
Наконец руки-костыли чуточку замедлились. Раскрылись клювы – зазубренные клешни великана-краба. Ими Эдам вгрызся в толщу композита, «откусывая» изрядные куски. Часть материала липла к предплечьям и груди, становясь одним целым с плотью голема.
Из радиального прохода в тоннель выбралось десятка полтора рефаимов, привлеченных шумом. Среди них имелся и Добрый Брат – старый знакомый в сомбреро, с ножницами для разделки рыбы. Смешные рядом с клешнями голема, ножницы в руках громилы ходили ходуном. Шеольцы с ужасом взирали на крушащее шлюз чудовище. Они изо всех сил боролись с желанием унести отсюда ноги как можно дальше, но любопытство побеждало.
«Значит, их все-таки можно чем-то пронять, малыш…»
Лючано отвернулся, потеряв к рефаимам интерес. Ближе подойти они побоятся. А так – пусть стоят, смотрят. Сколько прошло времени? Успевает ли Эдам? Жаль, если все зря…
«Доверься близнецам, дружок. Они умеют считать…»
«Знаю! – огрызнулся кукольник. – Счетоводы! За каким чертом им понадобилось устраивать этот бардак?!»
Голем прекратил терзать двери. Он отпрянул назад, чтобы тараном врезаться в створки. Искореженный композит всхлипнул и сдался. Неровный круг брони, диаметром метра полтора, распадаясь по дороге на две части, провалился внутрь.
Сгорбившись, Эдам нырнул в пролом.
– Аварийная ситуация! – с опозданием возопила акустика. – Нарушена герметичность шлюза № 4!
В ответ раздался деловитый скрежет. Трясясь от страха, Лючано заглянул в шлюз. Там ожили манипуляторы грузовой автоматики. Они пытались нащупать голема, но пока что без желаемого результата. Системы «Шеола» по-прежнему не воспринимали Эдама! – нечеловек-невидимка, чье присутствие автоматика была способна отследить лишь по разрушительным последствиям его действий.
А разрушений хватало. Голем, заметно нарастивший массу, уже вскрывал наружные двери шлюза. Он сменил тактику, орудуя в основном локтями, на которых выросли лаково-черные полукружья лезвий. Лезвия оставляли на броне глубокие и узкие разрезы, словно хирургические скальпели. Из «ран» капало масло – черная кровь тюрьмы, текущая по артериям скрытых механизмов.
«При попадании в кровь чужеродных веществ, – бубнил вдалеке хриплый голос, похожий на голос маэстро Карла, всезнайки и эрудита. Лючано боялся, что это, подкрадываясь к жертве, читает финальный монолог безумие, – например, угольных частиц, они полностью захватываются печенью. Только в случаях, когда доза их слишком велика, они появляются в других органах…»
Один из грузовых манипуляторов вслепую нашарил Эдама. Захват сомкнулся на ноге голема. Сокращаясь, визжа сочленениями, неразумный защитник «Шеола» пытался оттащить нечто  от дверей. Ответный рывок голема с корнем выдрал металлическую «руку» из недр шлюзовой аппаратуры: так человек бездумно срывает травинку на лугу. Снопами полетели искры, запахло паленым. Подчиняясь программе, включилась система пожаротушения. Шлюз заволокло белесым туманом. В его глубине продолжала ворочаться темная туша голема – Эдам крушил последний заслон, отделявший его от маленьких Шармалей.
«Время! Время! Сколько осталось?!»
Туман с треском рассекли голубые молнии электрических разрядов. Грохот ударов смолк, но тут же возобновился. Лючано услышал душераздирающий треск металла, разрываемого в клочья.
– Аварийная ситуация! Разрушение наружных дверей шлюза № 4! Разгерметизация шлюза!..
Через десять секунд из тумана возникло существо, в котором не оставалось ничего человеческого. Кроме, разве что, лица. Чудовище с лицом Эдама улыбалось. На руках – ужасных, убийственных конечностях с клювами-клешнями и лезвиями на локтях – оно бережно несло Давида и Джессику, вцепившихся в голема, как репьи. Исцарапанные, в синяках, дети смеялись, подмигивая друг другу.
Никто бы не поверил, что эти хохочущие проказники – гематры. Малыши, не понимающие итога своей игры? Взрослые, обрадованные достижением цели?
Существо с заметным трудом выбралось из пролома в тоннель.
– Аварийная ситуация! Разрушение шлюза № 4! Отстыковка корабля, предназначенного к уничтожению, невозможна! Угроза разгерметизации станции! Всему персоналу и заключенным – немедленно покинуть сектор ноль-два! Повторяю…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЕВА

I

– …покинуть сектор ноль-два! Пункт сбора эвакуированных из сектора – оранжерея № 2. Прибыв на место, ожидайте дальнейших инструкций. Повторяю: пункт сбора…
Рефаимы, издали наблюдавшие за разгромом шлюза, без возражений повиновались. Быстрей шпаны, бегущей от полицейского патруля, они исчезли в коридоре, из которого явились. Прыть шеольцев объяснялась не только угрозой разгерметизации и волей Малого Господа, но и монстром с детьми на руках, направившимся в их сторону. Еще неизвестно, чего аборигены опасались больше!
Лючано последовал за Эдамом. Голем двигался, кренясь на левый бок и с трудом сохраняя равновесие. Правая нога его почти не гнулась. Из тела торчали куски металла и пластика: все, что псевдо-плоть не успела или не смогла до конца переработать. Шаги изрядно потяжелевшего существа гулко сотрясали тоннель.
Дойдя до бокового прохода, голем опустил детей на пол.
– Идите вперед. Я – за вами. Здесь опасно. Поторопитесь.
Мелодичный голос Эдама сделался сухим и черствым, как корка вчерашнего хлеба. Фразы он рубил сухо и коротко, по-солдатски. На длинные периоды речи у голема не хватало дыхания. На него было жутко смотреть, и Тарталья опустил взгляд. Да, сейчас Эдаму не пробежать стометровку за 8,74 секунды…
Протиснувшись между големом и стеной, Лючано обогнал Эдама и пристроился рядом с близнецами.
– Зачем вы это сделали?!
Прежде чем ответить, юные гематры одарили спутника красноречивыми взглядами. Кукольник вздохнул, молча признавая глубину своего интеллектуального несовершенства. В награду за признание он получил целый ворох ответов. Даже странно, что такой гвалт производили всего двое, перебивая друг друга:
– Мы устроили аварию!
– С помощью Эдама!
– Мы знали, что он станет нас спасать!
– С вероятностью 89,3%…
– И разломает шлюз!
– С вероятностью 86,2%…
– Теперь «Герсилию» нельзя отстрелить…
– А она заминирована!
– Опасность!.. угроза взрыва…
– ЦЭМ будет вынужден подать сигнал о помощи…
– Сигнал засекут, и сюда прилетят спасатели…
– С вероятностью 79,5%…
– Мы все правильно рассчитали!
«Учитесь, музыканты-диверсанты! Учитесь, легаты ВКС Помпилии! Без всякого эксплонита или этой, как ее… Интересно, ЦЭМ уже отбил сигнал бедствия? Не опоздают ли спасатели? Ох, чует моя старая задница: в «Шеоле» запахло жареным. Деточки тому весьма поспособствовали…»
– Вы же могли погибнуть!
– Риск находился в пределах допустимого.
– И что, вам совсем не было страшно?
– Ну, было…
Близнецы потупились. Давид шмыгнул носом. Оба выглядели, как обычные нашкодившие сорванцы, которые сообразили, во что чуть не вляпались. Но впечатление лгало: гематры знали все заранее. Многие ли взрослые отважились бы на их месте рискнуть собственной шкурой?
– Нам налево.
Лючано не сомневался: дети прекрасно помнят один раз увиденную схему «Шеола». Уж они-то точно не заблудятся. Над первой же дверью за поворотом красовалась табличка: «Лазарет № 2. Мужской сектор». Дверь была открыта. Не здесь ли обретается Антоний? Кукольник на миг задержался – и услышал лязг металла за спиной.
Голем стоял посреди коридора. С ним творилось непонятное. Казалось, гигантский ёж-мутант решил избавиться от своих игл; переродиться в иное существо. От Эдама отваливались, со стуком падая на пол, «непереваренные» куски стали, обломки металлопласта и термосила. Из язв, открывшихся на их месте, сочилась белесая жидкость.
– Эдам?! Что с тобой?
Содрогаясь от омерзения, Тарталья сделал шаг навстречу.
– Мой ресурс закончился. Не надо смотреть. Это… неприятно.
Слова голема звучали спокойно и доброжелательно.
– Ему можно помочь?! – Лючано обернулся к близнецам.
– Нет. Он уже совсем старенький.
«Големы долго не живут. Сорок-пятьдесят лет, не больше…» 
Эдаму было сорок шесть. Наверное, если бы не самоубийственная выходка близнецов, он протянул бы еще года два-три. Но экстремальный режим спасения исчерпал его силы. Выложившись полностью, без остатка, голем умирал.
– Мы забыли… не учли…
Джессика всхлипнула и закрыла лицо руками. Давид продолжал смотреть на разваливающегося голема. Глаза мальчика подозрительно блестели, но он держался. Эдам пошатнулся и медленно опустился на пол. Не упал – сел. Потом лег на бок, свернувшись калачиком. Вокруг него растекалась дурнопахнущая лужа.
– Это неприятно, – еле слышно повторил голем. – Отвернитесь.
Он ни к кому конкретно не обращался. Словно разговаривал сам с собой. И вдруг прежним, ясным голосом произнес:
– Синьор Борготта, позаботьтесь о детях. Я прошу вас. Они должны выбраться отсюда. Мне больше не к кому обратиться. Вы обещаете?
Лючано с усилием проглотил ком, подступивший к горлу. Глупо жалеть о нечеловеке. Глупо и смешно. Кукольник, ты – сентиментальный дурак, такие долго не живут…
– Да. Обещаю.
Если б он еще знал, как сумеет выполнить обещание. Ничего он не знал. Ничего. Кроме главного: слово надо сдержать любой ценой. Лгать умирающему – подлость. Кто бы ни умирал – подлость, и все. И нет этой подлости оправдания.
– Спасибо, синьор Борготта.
Эдам улыбнулся, перевернулся на спину, широко раскинув руки – и черты его лица застыли. Жидкость перестала течь. Лючано с опаской приблизился. Раны и язвы голема затянулись. Все лишнее вышло из тела наружу. На полу лежал прежний щеголь Эдам, франт Эдам, идеально сложенный красавец. Печень семьи Шармалей. Мертвец смотрел в потолок, безмятежный и тихий, зная, что у исполнивших долг – легкая дорога.
«Вы забыли, что у нас нет страха смерти…» 
Попятившись, Лючано обнаружил, что Джессики рядом с Давидом нет.
– Эй! А где твоя сестра?
– Я здесь, – отозвалась девочка, выйдя из дверей лазарета. В руках она держала пустой флакон из-под какого-то лекарства. Подойдя к голему, Джессика опустилась на колени и набрала в бутылочку немного жидкости, вытекшей из тела.
– Мы сделаем нового Эдама, – сказала она, вручая флакон брату.
– Угу, – согласно кивнул Давид, пряча добычу в карман штанишек. – Вернемся и сделаем. Уверен, дедушка поможет.
Маленькая гематрийка тронула Лючано за рукав. Сейчас она была необычайно похожа на мать: сдержанность и уверенность. Любовь в оболочке воли.
– Нам надо идти. Здесь опасно оставаться.
– Идем, – согласился кукольник.

II

Оранжерея гудела растревоженным ульем. Авария и эвакуация сектора встряхнули рефаимов, пробудив от душевной спячки. Впервые за одиннадцать лет, минувших со времени катастрофы, «Шеол» сошел с накатанных рельсов существования. Размеренная жизнь рухнула под откос. Покой, покорность и безразличие сменились беспокойством и страхом.
Тоже не лучшее сочетание, если честно.
Благоухание гиацинтов, аромат сиванских орхидей, острый запах пота, нервное напряжение, растущее с каждой минутой – все это копилось в воздухе, превращая его в гремучую смесь. Вспыхни случайная искра, и рванет так, что шлюз, разнесенный големом, покажется милой шуткой!
Войдя, Лючано физически ощутил гнетущее давление. Глубоко внутри заворочался подселенец-пенетратор, желая выйти на контакт с носителем, потерпел очередную неудачу и затих. Близнецы жались поближе к невропасту. Лица гематров превратились в бесстрастные маски; глаза – в бутылочные донца. Защитная реакция, панцирь, под которым – обычные, насмерть перепуганные дети, что немудрено в их возрасте.
Он приобнял близнецов за плечи: наседка, прячущая под крыльями цыплят.
– Сейчас отыщем наших. Все будет хорошо.
Из дальнего конца оранжереи доносился баритон Пастушки. Слов было не разобрать, но интонации внушали уверенность: Марийка успокаивает возбужденное стадо. Наводит порядок, восстанавливает status quo. Судя по стадному гвалту, получалось не очень.
– Что случилось? – сунулся к Тарталье тщедушный рефаим. Тюремный комбинезон на нем болтался, как на вешалке. Остатки волос вокруг блестящей лысины аборигена стояли дыбом, напоминая то ли нимб, то ли рожки. – Вы в курсе?
– Авария. Угроза разгерметизации. Лучше оставаться здесь – во избежание.
Кустистые брови рефаима взлетели на лоб, изборожденный морщинами. Шеолец хотел продолжить разговор, но Лючано заторопился прочь, увлекая за собой детей.
– Что? Что он сказал? – горохом раскатилось сзади.
– Авария…
– Это гнев! Гнев Малого Господа!
– Нет, это дьявол! Его козни!
– Дьявол в Шеоле!
– Помилуй и пронеси…
– Аллай-а!..
«Неужто они объявлений не слышали? – изумился маэстро Карл. – Орало так, что и мертвого подымет. А если не слышали – почему они здесь? Кто согнал их в оранжерею? Пастушка?»
«Они привыкли не слушать, а слушаться, – разъяснил Гишер, который всякого насмотрелся в Мей-Гиле. – Выполнять приказ, не вникая в суть. Это дружок Борготта всюду нос сует: зачем да почему. А их, считай, только сейчас из гробов вытащили. Распеленали и коленкой под зад: воскресай, рванина! шевели костями!..»
Нырнув под ветви плакучей ивы, свисающие до земли, Лючано отгородился живым пологом от гудящей толпы. Надо было перевести дух и осмотреться. «Свои» пока на глаза не попадались. Здесь ли они? Что, если авария застала их в другом секторе?
– Я вижу тетю Юлию! – с радостью возвестила Джессика.
Действительно, за шеренгой кадок с эвкалиптами-карликами мелькнула затянутая в черное фигура помпилианки. Крепко ухватив близнецов за руки, кукольник выбрался из укрытия и, стараясь держать госпожу Руф в поле зрения, припустил бегом по дорожке между клумбами.
– Юлия! Мы здесь!
За эвкалиптами и пальмами, на мини-площадке, обнаружился оазис разноцветья в полосатом море аборигенов, затопившем оранжерею. Помпилианцы с «Герсилии», оба вехдена, Гай… Лючано узнал место сбора. Тут легат набросился на Нейрама, когда они материализовались в «Шеоле». Следы драки исчезли, ничто не напоминало о случившемся.
«А почему ни Юлия, ни Фионина до сих пор не поинтересовались, как мы сюда попали? Ладно – рефаимы, но эти-то – нормальные…»
«Они уверены, что вы летели на одном из кораблей, захваченных «Шеолом», – буркнул маэстро Карл. – Это настолько очевидно, что и спрашивать глупо!»
– Слава богу, вы целы!
Неподдельная радость Юлии пролилась бальзамом на душу. Но помпилианка сразу забыла о скромном невропасте, кинувшись к близнецам:
– Давид, Джессика, что с вами?! Вы выглядите, как…
– Мы подрались, – доложил хмурый Давид, избегая уточнений.
– Но уже помирились!
– Ваша работа, Борготта? – язвительно спросил легат, подходя сбоку.
– В смысле? Я детей не бил! И драться не заставлял. Они сами…
– Не прикидывайтесь идиотом! Я про аварию в шлюзе. Ваших рук дело?
– Мониторы показали, – сочла нужным пояснить Юлия, – как вы стоите около шлюза, и его створки разлетаются на куски! Вы и пальцем не пошевелили, но, тем не менее…
– Колдун, да! Это он! Это все он! Я видел!
Из-за цветущих магнолий, пыхтя от возбуждения, вывалился Ува. Арима сопровождали трое Добрых Братьев. Последней вышла Пастушка. Вид ее предвещал головомойку. Ну конечно, «следаки» не фиксировали голема! Тарталья живо представил себе картину: в дверях шлюза без видимой причины возникают глубокие выбоины, композит трещит по швам, а рядом стоит замечательный человек Лючано Борготта и любуется безобразием, не двигаясь с места. Колдун с дипломом! – по крайней мере, для дикаря с Кемчуги.
Но для остальных?!
«Дружок, ты помнишь телекинетика из спец-лаборатории?»
– Вы причастны к случившемуся?
Требовательный вопрос Пастушки опутал его по рукам и ногам, веля говорить правду, одну правду и ничего, кроме правды.
– Нет. Я бездействовал. Если вы смотрели на монитор, вы это видели.
– Заткни уши, Пастушка! Он колдун! Шаман, да!
Блондинка щелкнула пальцами, как злая собака – зубами, и Толстый Ува подавился своим просвещенным мнением.
– Вы там были. Отвечайте, что произошло?!
– Это голем. Вы называли его «созданием». На моих глазах он стал крушить шлюз. Как вы могли заметить, для камер он попадает в «слепое пятно».
От него не укрылось, как Юлия и легат со значением переглянулись, а вехдены начали шептаться. Все чудесно понимали: без причины Эдам не стал бы ничего ломать. Значит, дело в близнецах. Но Марийке об этом знать ни к чему.
– Я вам верю, – кивнула Пастушка. – Где сейчас находится создание?
– Он умер. Тело лежит в коридоре возле мужского лазарета. Хотите, убедитесь сами.
– Я буду там позже. Нельзя нарушать волю Малого Господа. Стаду велено ждать в оранжерее.
– Воля Господа – закон, – примирительно развел руками Тарталья.
Ответы Пастушку удовлетворили. Но девушка все равно выглядела непривычно настороженной и собранной. Чувствовалось: она нервничает и готова к новым неприятностям. Мир Шеола трещал по швам – теперь уже в буквальном смысле.
– Создание пыталось разрушить наш дом! – возвысив голос, объявила «вождь вождей». – Малый Господь покарал разрушителя. Враг мертв! Восславим же мудрость Его!
– Аллай-а! Аллай-а! – послышалось отовсюду.
Но хор вышел нестройным и растерянным. Не говоря больше ни слова, Пастушка развернулась и скрылась за магнолиями. Добрые Братья, то и дело оглядываясь, последовали за ней. «Вроде, обошлось», – с облегчением выдохнул Лючано, провожая их взглядом.
– Насколько серьезны повреждения?! – образовался рядом летописец.
– Сквозные проломы в обеих дверях шлюза. Метра полтора в диаметре. Шлюз раскурочен по полной программе.
Ответ привел бывшего священника в восторг, близкий к экстазу.
– Замечательно! Просто великолепно!
– Вы думаете, ЦЭМ отправит сигнал бедствия?
– Я уверен в этом!
– А что ему мешает вместо сигнала послать автоматы, чтобы снять заряды с «Герсилии»? Или деактивировать мины? Либурна останется на месте, а ЦЭМ отстрелит другой корабль, с исправного шлюза…
– Всё мешает! Всё! – Авель едва не приплясывал от радости. – Автоматы не предназначены для разминирования! В них нет такой функции. А мины поставлены на таймер. Таймер! Тридцать минут, и – бум!
Он всплеснул руками, изображая взрыв.
– И что, нет никакой дублирующей системы отключения взрывателей? – с профессиональным интересом осведомился Бижан.
– Есть. Контрольный луч постоянного действия. Он удерживает мины от взрыва, пока корабль находится в зоне действия луча. Это на случай, если в маневровых двигателях осталось мало ресурса, и кораблю понадобится больше получаса, чтобы отойти от тюрьмы на безопасное расстояние. Зона действия луча совпадает с границей зоны безопасности. Едва корабль ее покидает – мины срабатывают.
– Но «Герсилия» пристыкована к «Шеолу», – гитарист Заль взлохматил пятерней роскошную шевелюру. – Автоматика не может ее отсоединить: шлюз поврежден, и станция разгерметизируется.
– Ага! – возликовал Авель. – Воистину так!
– Значит, либурна останется в зоне действия луча. Мины не взорвутся.
– Но ЦЭМу придется все время держать луч включенным. Неопределенно долго! ЦЭМ теперь не сможет «заснуть»: ему надо контролировать луч. А это расход энергии, нештатная ситуация, постоянная угроза взрыва… Малый Господь, будь он проклят, – последние слова О'Нейли произнес шепотом, – обязательно вызовет помощь! Никуда не денется!
– Интересно, – вслух задумалась Юлия, накручивая на палец вороной локон, – когда истечет время таймера?
– Через семь секунд, – охотно сообщил Давид.

III

Сирена взвыла, но как-то задушенно и неубедительно. В первый раз, помнится, Лючано аж присел. А сейчас поморщился слегка, и баста. Начал привыкать, что ли?
– Лица, заключенные под стражу, – громыхнул под сводами оранжереи знакомый бас, – обязаны бережно относиться к имуществу пересыльной тюрьмы!
– День Гнева? Опять? – изумился Бижан. – У вас и раньше так частило? – обернулся он к летописцу.
– По два раз в день? Нет.
Авель и сам выглядел растерянным.
– Это голем «разгневал» ЦЭМ. На пару с Борготтой, – ясное дело, легат не мог не помянуть корень всех бедствий. – А мы за них отдуваемся…
– …запрещается без разрешения администрации выходить из камер и других помещений режимных секторов!..
Мимо ломилась толпа рефаимов, спеша к выходу из оранжереи. Скорее по камерам, пока Малый Господь не взялся хлестать непокорных молниями! Летописец дернулся было следом, но Заль придержал его за плечо.
– Не лезь, брат, затопчут. Успеем.
Видя, что «неофиты» не спешат бежать прочь, О'Нейли внял и остался. Он с опаской озирался по сторонам, словно пытаясь определить: откуда его шарахнет током?
Стадо унеслось, оставляя за собой перевернутые вазоны, сломанные ветки и пол, грязный от рассыпавшейся земли. Минута, другая, и в дальнем конце оранжереи раздались вопли отчаяния вперемешку с глухими ударами. Казалось, грешники, обретя прощение, рвутся из ада в места иные, а их вопреки обещанию не пускают.
– …проводить уборку камер и других помещений в порядке очередности!..
Надвинулся топот ног: стадо возвращалось.
– Нас заперли! Заперли!
– Мы стучали, но не отверзлось!
– Господи! За что караешь?!
– Прости и помилуй!
За кустами дрока замелькали полосатые комбинезоны.
– Ну вот, никуда бежать не надо, – философски заметил Заль.
– В связи с угрозой взрыва, – бас хрипел, будто ЦЭМ переработал связки, – всему персоналу и заключенным немедленно покинуть сектора ноль-четыре, ноль-три, ноль-пять, один-четыре, один-три! Повторяю…
В кронах деревьев-коротышек раскатился гулкий удар колокола.
– Мы в секторе два-пять. Тут безопасно, – шепнул летописец, бледный до синевы. – Поэтому он нас и запер.
– Аварийная тревога по тюрьме! Повторяю: аварийная тревога! Всем заключенным собраться…
Голос поперхнулся, с натугой икнул. По ушам ударил надсадный скрежет. Теперь Лючано знал, как кашляют электронные мозги. Мигнуло освещение. В следующий момент что-то произошло с окружающей реальностью. Она расслоилась, будто скисшее молоко. Пласты, ранее пребывавшие в гармонии, неуловимо сдвинулись друг относительно друга. Кривые линии превратились в ломаные, звуки приобрели дребезжащий характер. Став шершавым, воздух наждаком раздирал горло. Видимый мир рассыпАлся на отдельные пиксели.
Бытие сделалось дискретным.
Волна агрессии и разрушения вздымалась за спиной. Тарталья начал поворачиваться, ощущая микроскопические сокращения мышц, повороты костей в суставах; натяжение кожи, циркуляцию крови в жилах, лопнувший сосудик в глазу. Словно он, Лючано Борготта, распался на мириады частиц, каждая из которых обрела собственную сущность – и воспринималась теперь по отдельности, вне связи с остальными.
Наконец ему удалось завершить поворот, и он увидел статую. Белый мрамор с голубыми прожилками вен, затянутый в черный комбинезон. Юлия стояла, широко расставив ноги, как матрос на палубе во время качки. Лицо – маска ледяной ярости. Взгляд остекленел, устремлен сквозь переборки «Шеола», пронизывая тюрьму насквозь. Пальцы рук свело судорогой, они вцепились в добычу, глубоко вонзив когти в трепещущую плоть.
Волосы помпилианки жили отдельной жизнью. Несуществующий ветер клубился в них, вздымая черным облаком, грозовой тучей над головой женщины.
«Приступ! У нее приступ! Как в Эскалоне. Рефлекторный перехват лидерства. Толпа, которая повинуется не ей . Пастушка – конкурент, у которого…»
«Увы, дружок. Пастушка – лишь исполнитель чужой воли. Собака при Хозяине. И хозяин этот – ЦЭМ «Шеола». Малый Господь! Вот с кем схватилась сейчас Юлия…»
«Но Малый Господь – не человек! Машина, искусственный интеллект…»
«А какая разница, дружок? Помпилианка – тоже не вполне человек. Она – середина дороги между человеком и антисом. А ты, ты сам – вполне человек?»
– Юлия! Остановитесь!
Он знал: бесполезно. Но все равно кричал. Слова вязли в силовом поле воздуха, застревали, путались в волокнах, не в силах достичь ушей каменного идола. Вокруг Юлии с медлительностью, наводившей ужас, закручивался смерч хаоса. Пространство шло мелкой рябью, как гладь пруда под дождем. Нельзя было поручиться, что это не шутки давления на психику. Но, с другой стороны, какая разница, если ты – объект пси-атаки?
Искажались перспективы, позволяя разглядеть каждую хвоинку на ветвях ели в тридцати шагах отсюда и создавая эффект «кривого зеркала» вблизи. В ушах царил комариный писк. Чертовы комары роились прямо в мозгу. Рефаимов мало-помалу охватывало знакомое безумие. Одни падали на колени, истово молясь, другие рвали на себе волосы или пускались в пляс. Кто-то сосредоточенно бился головой о ствол зинарского кедриона.
– …Я родился на Гамме Южного Триалета, в городе Занур, в семье…
– …приняли на должность штурмана на почтовый челнок «Стриж»…
– …воровал с двенадцати лет, семь ходок…
«Они вспоминают свою жизнь. Как на Посвящении. У них полный кавардак в головах…»
– Аллай-а!
– Анафема-а-а!
– А-а-а!
Двое Добрых Братьев, выронив оружие, катались среди разбитых горшков, прямо по кактусам. Презрев боль, они норовили вцепиться противнику в глотку – точь-в-точь антис с легатом день назад. Но система «Шеола» не била дерущихся шоковыми разрядами, не пыталась отсечь их от остальных. У Малого Господа в данный момент имелись куда более серьезные проблемы.
Одна из этих проблем силой захватывала власть над стадом.
А вторая…
Внутри Лючано образовалась пустота. Пол ушел из-под ног, к горлу подкатила тошнота. Ударил тяжелый, басовитый гром: не по ушам – по всему телу. Тарталья задохнулся и ослеп. Ослепнуть от грохота? – в свихнувшемся мирке, объятом черным пламенем, было возможно и не такое.
Буквально через секунду он пришел в себя. Зрение восстановилось сразу – словно включили свет в темной комнате. Зелень, снежно-белые цветы над лицом… Он лежал на полу. На ногах не устоял никто, кроме Юлии.
– «Герсилия»! – кашляя, кричал летописец. Он на четвереньках выползал из клумбы с раздавленными в кашу петуниями. – Либурна взорвалась! Наверное, сбой луча… А-а! Я родился на Фронне, в семье ректора духовной академии! Моя мать, святая женщина, пожертвовала карьерой ради отца, человека глубоко… Господи! Укрепи силы мои! Что я говорю?
«Это Юлия! Ее атака повредила ЦЭМ, или отвлекла его, и Малый Господь не удержал контроль над лучом!..»
– Чрезвычайная ситуация! Разгерметизация…
Голос электронного мозга перешел в невнятное бормотание.
– Тревога первой степени! Сектора…
«Интересно, почему Авель не до конца сошел с ума? – отстраненно думал Лючано. – Наверное, потому, что не побежал вместе со всеми. Юлия захватывает тех, кто целиком и полностью попал под воздействие «конкурента». На Террафиме со мной и близнецами тоже ничего не случилось…»
– …блокированы! Персоналу и заключенным срочно поки… н-нуть…
Из зарослей повилики к Юлии метнулся вихрь. В звере, чьи движения взгляд едва успевал отследить, родная мать не узнала бы Марийку Геджибош. Впрочем, нет, родная мать, намод-киноид с Цэрба, как раз узнала бы дочь без труда. Хищный оскал обнажал не только зубы, но и дёсны. Вздыбились лопатки, комбинезон лопнул на спине по шву. Пластика атакующей собаки – и пальцы-клыки, закостеневшие от желания рвать.
Те самые пальцы, что оставляли глубокие щербины на тюремных столах.
Отшвырнув, словно кукол, двух помпилианцев с «Герсилии», которые оказались у нее на дороге, «вождь вождей» припала к полу – и прыгнула, метя в горло Юлии.

IV

Ей не хватило малости – какого-то жалкого метра. В последний миг наперерез Пастушке метнулась фигура в черной полувоенной форме. Телохранитель был тяжелее девушки килограммов на тридцать. Против массы не поспоришь – в броске он просто снес Пастушку, отшвырнув ее на вазоны с фиалками. Однако человек Антония и сам не удержался на ногах. Вскочить он уже не успел. Рыча от ярости, блондинка извернулась на лету, придавила врага, упав сверху…
Двумя челюстями мелькнули страшные руки.
Кровь ударила фонтаном, пятная лица и одежду. Помпилианец задергался в конвульсиях, булькая разорванной глоткой, и обмяк. Звериная ухмылка Марийки Геджибош всплыла над трупом, словно месяц – над ночным полем боя. Казалось, пастырь «Шеола» сейчас завоет, дико и торжествующе.
Так и случилось. Но вместе с угрозой в вое слышалось разочарование. Отвлекшись на телохранителя, девушка потеряла драгоценное время. Теперь путь к заветной цели ей перекрывали сразу двое – Бижан с Залем. Сутки, проведенные в «Шеоле», не прошли для вехденов зря. За это время музыканты сделали выбор: на чьей они стороне.
Гитарист с обманчивой неуклюжестью присел и сгорбился, упершись ладонями в колени. Он напоминал крупную обезьяну, ощутившую опасность. Трубач выглядел праздным зрителем, по воле случая оказавшимся в эпицентре событий. Лишь по движению грудной клетки, верней, по дыханию, замедленному вдвое против обычного, можно было понять, что Бижан готов к драке.
Киноид медлила, почуяв серьёзных противников. Лючано успел отыскать глазами близнецов – гематры укрылись в зарослях тамариска. Жестом он предупредил детей: сидите, мол, и не рыпайтесь! Вот пока он отвлекался на Давида с Джессикой, все началось и закончилось. Сука-блондинка кубарем улетела прочь после неудачной атаки. Заль припал на одно колено, выставив перед собой убийственные кулаки. Удар левого в полной мере ощутила на себе Пастушка. Рядом с напарником, по-прежнему безучастный, замер Бижан.
Брючина трубача была разодрана на бедре.
«Йети» легко мог отправить человека в нокаут. Но Пастушка не была человеком в полном смысле этого слова. Вскочив, она встряхнулась – и двинулась по дуге, выискивая брешь в обороне вехденов. Шаг за шагом, щелкая пальцами в ритме, превращавшем нервы в тетивы натянутых луков. Нападать девушка не спешила. Время от времени она взрыкивала, дергая головой, как если бы пыталась сорвать невидимый ошейник, или помешать надеть его на себя.
Ошейник?!

– Но я нуждаюсь в рабах! 
– Вы полдня жили без рабов, и хоть бы хны. Умоляю, потерпите еще. Глупо нарываться по пустякам. Ваше клеймо – оружие. Нож в рукаве. На крайний случай, понимаете? 

Гай Октавиан Тумидус стоял, прислонившись к стволу карликового эвкалипта. На лицо помпилианца снизошла знакомая сосредоточенность. Сколами гранита затвердели скулы. На лбу копился мелкий бисер пота. Белые губы сжались в тонкую упрямую линию. На попытку «заклеймить» Пастушку легат тратил все силы.
Бесполезно.
У киноида уже имелся хозяин. Малый Господь, ЦЭМ «Шеола». Наследственные модификации укрепили психику Марийки Геджибош; двум хозяевам там не находилось места. Рабом бывает человек, но не собака. Увести пса от его божества? В тот момент, когда пес защищает кумира?!
«Клеймо» пасовало перед верностью, «зашитой» на генетическом уровне.
Зарычав в очередной раз, Пастушка вцепилась пальцами в виски. Чудилось, она хочет расколоть собственный череп, чтобы добраться «клыками» до скрытого врага. И вдруг девушка прыгнула – боком, из неожиданного, невозможного положения. На долю секунды Тарталья решил: ей удастся! Перемахнуть через вехденов, достать Юлию, схватившуюся с ЦЭМом в горних высях, где все равны: живая помпилианка и искусственный интеллект.
– …стюард яхты «Звезда небес», имею благодарности от пассажиров…
– …рецидивист, сел по обвинению…
– …выросла на Траверже, в приюте для сирот…
Рефаимы продолжали безумствовать.
Секунда, когда снимаются запреты, мигнула и сгинула без следа. Марийка еще неслась, готова рвать и убивать, а навстречу ей пружиной уже распрямлялся «йети». Заль мало что успел: перекрыл киноиду намеченный «коридор», выставил руку, защищая горло – и все. Оба покатились по полу. Гитарист подмял девушку под себя. Раздался сухой хруст. Лючано очень надеялся, что это ломаются ребра Пастушки.
К сожалению, «йети» хрипло взвыл, разрушая надежду. К сцепившимся кинулся Бижан, на бегу ударил мыском ботинка, добавил каблуком… Грязно ругаясь, на помощь вехденам бежал легат – с явным намерением придушить суку, которую не удалось заклеймить. Его задержали двое Добрых Братьев, выломившись из кустов с оружием наготове. Легату повезло: кто-то из экипажа «Герсилии» вступил в бой на стороне Тумидуса.
– …мама моя, мама, где ты сейчас…
– Аллай-а!
– А мне, красивому, в отдельной камере…
Происходящее разбилось на отдельные кадры. Взмах ржавого тесака. Локоть попадает в захват. Треск сустава. Истошный вопль. Жирная туша возникает сбоку. Локомотив, взявшись не пойми откуда, сносит с ног безобидного кукольника…
«Ты жив, малыш?»
От удара затылком об пол он едва не потерял сознание. Толстый Ува навалился на жертву, забыв о страхе перед колдуном. Татуированная рожа перекошена от злобы, влажное бешенство глаз, где точки-зрачки тонут в омуте радужки; яма рта брызжет слюной…
Честно говоря, с испугом Лючано безнадежно опоздал. Раньше бы боялся, целее был бы. Королева Боль, ободряя, коснулась своего вассала, и тело само пришло в движение, вспоминая навыки экзекутора. Никогда он не входил в чужой ритм так быстро, как сейчас. Чудо, наверное; краткое, злое, кусачее чудо. Задыхаясь от смрадного дыхания Увы, кукольник воспринимал био-музыку во всей целостности: набат сердечной мышцы, биение крови в жилах, судороги легких – от начала до конца, в единой тональности.
Шлепок по щеке. Ладонь прилипает к горячей коже. Теперь – схватить мочку уха. Крутануть с вывертом. Выдернуть волос: здесь, рядом с шеей. Все, или добавить? Нет, все. Дело сделано.
Боль из затылка перетекла в кончики пальцев – и влилась в арима.
– Когда наш бот вышел из РПТ-маневра, аппаратура зафиксировала…
– Аллай-а!..
– Разгерметизация отсеков! Срочная эва… эва… эва…
Ува заорал, словно его поедали заживо, даже не удостоив котла. Стервенея, дикарь заработал кулаками. В мозгу взорвалась сверхновая; клацнули зубы, рот наполнился солоноватой жидкостью. Лючано ощерился, плюнув кровью в лицо Доброго Брата, и взял новый аккорд рождающейся симфонии. Бей, Ува! Бей, кореш! Не жалко! Вся моя боль – твоя. Без остатка. Ешь ее, пей ее, дыши ею, усиливая стократ…
– А-а-а!
Левая рука почти не слушалась. Доктор, у меня вывих плеча. Или перелом. Извините, доктор, ваш курс лечения восхитителен, но у пациента нет времени. Надо работать. Плести мелодию боли, ткать гармонию вопящих нервов. Королева стояла неподалеку, благосклонно улыбаясь. Движения арима сделались ватными, удары уже не причиняли вреда. Ува больше не кричал – храпел, по-жабьи выпучив глаза.
«Давай, дружок, давай. До болевого шока осталось чуть-чуть. Он в состоянии аффекта, но это преодолимо. Арим должен потерять сознание. Я хорошо тебя выучил, мой мальчик…»
– Немедленно покинуть следственный изолятор!..
– А он меня дубинкой – по почкам-цветочкам… чтоб следов…
– Грешен! Грешен аз!
Королева протянула Лючано узкий хлыст, и невропаст с благодарностью ухватился за подарок. Потребовалась вечность, чтобы сообразить: это не хлыст, а бич, витой бич, истончающийся к концу. Там имелся зазубренный крючок, глубоко засевший в мозгу Толстого Увы.
«Спасибо, Ваше Величество…»
С помощью бича он и отправил дикарю завершающий посыл боли. Арим обмяк, неподъемной грудой навалившись на своего палача. Сделалось трудно дышать. Лючано уцепился за бич… нет, уперся здоровой рукой в тело Увы… чувствуя под пальцами наэлектризованные волокна… извернулся… чудовищным усилием…
«Постарайся, малыш. Я тебя очень прошу…»
Он лежал на спине, тяжело дыша. По лицу текла кровь. Бич до сих пор оставался у него – гудящий канат, басовая струна. Вибрируя от напряжения, струна дышала жаром. И вела она к Юлии. К нагой богине, над чьей головой клубилось черное облако волос: туча нитей с крючками на концах.
Богиня не желала расставаться с обильным уловом.
Тысячерукий кукловод, она пыталась управлять сотнями марионеток сразу. Но силы иссякали. Заключена в слабую человеческую плоть, пожирая чужую способность к сопротивлению, богиня в то же время пожирала сама себя. Остановленная природой на середине пути к антису, в оболочке косной материи, дочь имперского наместника нуждалась в помощи. Иначе, разрядившись полностью, она рухнет в черную бездну безумия, увлекая за собой беспомощных кукол.
– Юлия, вы согласны? – по привычке хотел спросить Тарталья.
Нет, поздно. Ноги подкосились, он едва не упал, в последний момент чудом удержавшись за вибрацию бича. Знать бы еще, в каком из пластов бытия, опять слившихся воедино, ноги отказались держать его; в каком он ухватился за иллюзорную нить; где – за струну… Главное крылось в другом: он устоял, а богиня-Юлия во всех реальностях, сколько их ни было, вздрогнула и обернулась к нему!
Рывок вывел богиню из равновесия.
«Она обнажена ! Как йонари из скита; как «овощ» Пульчинелло. Сбросила с себя все покровы, всю шелуху , чтобы сила изверглась вовне, опутывая рефаимов. Изливаясь, Юлия открылась. Сейчас у нее не надо спрашивать согласия. Я случайно потянул за нить – и вот он, отклик! Карл, Гишер, вы видите?»
Маэстро с экзекутором отмалчивались, чувствуя, что увильнуть от работы им не удастся.

V

От ароматов тропических цветов кружилась голова. Стволы-великаны, опутанные кольцами лиан, надвинулись вплотную. Буйная зелень с пятнами кармина, бирюзы и янтаря взяла незваного гостя в окружение. Джунгли пытались растворить чужака в пряной кислоте, поглотить, оставить здесь навсегда. Издалека несся запах гари, щекоча ноздри предчувствием беды. Ветер над головой играл с клочьями дыма.
Джунгли горели, и пожар неумолимо приближался.
Радость моя, ты не хочешь отпускать добычу? Ладно, я согласен. Но столько тебе не удержать, нет. Ты распыляешь силы, дорогая. Не лучше ли оставить только самые ценные… м-м-м… экземпляры? Давай отпустим мальков, бесполезную мелочь? Вот, смотри: снимаем с крючка… аккуратно, стараясь не повредить… выпускаем в пруд… и этого… и вон того… Не надо о них сожалеть! Однажды ты уже прошла через ужас насильственного освобождения . Да, я знаю: тебе было больно и страшно. Ты едва выжила. Но сейчас все иначе, верно? Нет боли, нет страха. Нет палаты, где изможденная женщина ползет в неизвестность.
В бреду галлюцинативного комплекса он без проблем звал Юлию: дорогая, радость моя. Обращался на «ты». От странной близости захватывало дух и сладко ныло в груди. Увы, отвлекаться на сантименты Лючано не имел права: он работал куклу. Вся троица, сойдясь в блудном невропасте: оба альтер-эго и Тарталья собственной шизофренической персоной – действовала слаженно и четко, как «Вертеп» или «Filando» в лучшие времена.
Тончайшая корректировка по двум базовым пучкам, на деликатнейших уровнях: оттенки чувств, направленность желаний, воздушное смещение акцентов, мягкое, едва заметное убеждение. Воздействие не шло наперекор стремлениям помпилианки. Трехликий невропаст всего лишь исподволь направлял их в безопасное русло.
Зрение проницало завесу ветвей и листьев, двери и переборки станции, как игла – марлю. Джунгли, охваченные на краю пожаром, и лабиринты «Шеола», борющегося с последствиями взрыва, сливались для Лючано в общий сплав. Это казалось естественным и гармоничным. Так не вызывает удивления клетчатая подкладка у серой демисезонной куртки.
Вокруг сходили с ума рефаимы: бились в припадках, плакали, смеялись, молились и богохульствовали. Но те из них, кто с помощью кукольника срывался с крючка, уходили на глубину спокойствия. Нити-струны освобождались от добычи, опадая на плечи богини. Пора было выполнять данное Юлии обещание. Тогда, на Михре, все получилось случайно. Или случай – подкладка закономерности? Обрывки сети Гая, опутав вехденов, антиса и кукольника, связали всех вместе. К сожалению, сейчас антис отсутствовал.
«А что это меняет, малыш?»
Плотина стереотипов дала первую, едва заметную трещину. Вопрос маэстро Карла просочился в брешь, яркой вспышкой осветив тьму закоулков. Следом пробудился жилец-пенетратор, и усилил напор. Один невропаст пытался помочь другому; волновой – белковому. В сознании возникали цепочки удивительных ассоциаций, открывая прямые пути к таившемуся под спудом. Сходным образом «червоточины» континуума связывают удаленные области пространства, позволяя в мгновение ока преодолеть чудовищные расстояния без костылей РПТ-маневра. Едва ли не физически кукольник ощущал, как в мозгу выстраиваются новые синаптические связи, открывая доступ к тайникам памяти.
«Ты богач, приятель! У тебя есть все, что тебе нужно. Ты давным-давно нашел все ответы. Я лишь напомнил тебе об этом. Бери и пользуйся!»
Логика не поспевала за изменениями, и Тарталья доверился интуиции.
Мозг… нейроны… синапсы… Грозовая туча, из ее недр тянутся струны ливня. Басом рявкает гром. Два человека-костра и легионер в сверкающих доспехах схватились насмерть с разъяренной собакой-гигантом. Искры, рычание, звон металла; летят клочья шерсти. Один из людей-костров ползет в сторону, оставляя на земле багровый дымящийся след. Панцирь легионера испещрен вмятинами, правая рука висит плетью. Собаке тоже досталось: движения замедлились, из пасти валятся клубы розовой пены.
Возьми их! Они доблестно сражались!.. бери нежнее, без лишнего насилия… Зачем насаживать их на крючки? У тебя много свободных нитей. Приласкай, спеленай, убаюкай, позволь наконец отдохнуть. Это надо делать с любовью, дорогая. Ты хотела, чтобы тебя любили? – покажи нам, как это делается. Ага, хорошо…
Нити обвивают человека-костра и собаку: бойцы вцепились друг в друга – не растащить. А легионер пятится, отмахиваясь мечом. Из-под доспеха ползут знакомые путы, только короче и тоньше. Шипят рассерженными змеями. Не хочет вояка. И не нужно, насильно мил не будешь. Минуя раненого, нити тянутся к кустам, где прячутся двое. Их тела переливаются мириадами разноцветных значков. Значки образуют топологические структуры: живая математика бытия.
Помните, я обещал забрать вас отсюда?
Ну конечно, помните…
Кто еще? Старик, похожий на мерина? Владелец смешной вещи, в которой хранятся куцые обрывки знаний? Ты не хотел умирать здесь, летописец? Хотел уйти с нами? Да, Юлия, его тоже. Черная пантера рвется через сплошную стену кустов. Надеюсь, красавица, ваш чувствительный Лоа не испугается второй встречи с моим? Я очень постараюсь, чтобы мой хулиган на сей раз вел себя прилично. Честное слово.
Добро пожаловать на борт, синьора адвокат.
Нити свиваются в жгуты. Соединяют людей-клетки, людей-нейроны. Связывают в рыбацкую сеть, в подобие тела-сознания. Чего-то не хватает.
Чего?

КОНТРАПУНКТ
ЛЮЧАНО БОРГОТТА ПО ПРОЗВИЩУ ТАРТАЛЬЯ

(от здесь до там) 

Удивительная штука – достоверность. 
Досточтимая верность. Достопочтенная верность. От-и-до-верность. На-все-сто-верность. А если задуматься: чему верность? Правде, скажете вы. Реальности. Прожиточному минимуму фактов, который мы зовем реальностью. Вот так скажете вы, и попадете пальцем в небо. 
Неплохое достижение – пальцем в небо. И пальцу приятно, и небу без разницы. Ходишь потом, демонстрируешь направо и налево чудесный палец, хвастаешься… 
Достоверность – это сличение подозрительной загогулины с нашим куцым жизненным опытом. С нашим представлением о том, какие бывают загогулины. С нашей уверенностью, что уж мы-то знаем в загогулинах толк. С нашим убеждением, что любой другой жизненный опыт – чушь и набор фантиков. Достоверность, синьоры и синьориты – это очная ставка чужака-пришельца с Его Высочеством Самомнением, наследным принцем страны Самообмана. И ни на грош больше, право слово. 
Шлюха она, эта ваша достоверность. 

Новорожденного должны шлепнуть по попе. Пусть зайдется в крике и сделает первый вдох. Остановившемуся сердцу требуется электрический разряд, шоковый импульс. Тогда оно заработает вновь. Чуду нужен толчок, чтобы оно свершилось.
В чудо необходимо вдохнуть жизнь.

– Левой рукой ты держишь вагу, управляя основными движениями марионетки. Это – раз. Правой рукой ты перебираешь остальные нити. Так кукла совершает более сложные движения. Это – два. 
– А три? Тетя, ты говорила: куклу ведет троица… 
– Третий – твое сердце. Ты стоишь на тропе, скрытый от глаз публики. Помнишь, что такое «тропа»? 

Я помню, что такое – тропа. Это дорога над сценой; место, где меня не видно. Закон работы невропаста: его не должно быть видно. Меня нет. Я растворен в кукле. Я – маяк на берегу. Матрос на мачте с семафорными флажками в руках. Я сигналю проходящим кораблям: изменить курс, начать маневр, вот берег, вот рифы…
Первая сигнальная система – реакция на раздражитель. Ожог, боль, и ты отдергиваешь руку от горячего утюга. Вторая сигнальная система – реакция на речь. Раздражитель заменяется его словесным обозначением. «Горячо!» – кричит жена, и ты отдергиваешь руку, не коснувшись утюга.

– Пучок моторика, малыш. Им ты корректируешь физические действия. Это – раз. Пучок вербала дает возможность корректировать мышление, оперирующее отвлеченными знаковыми структурами. Это – два. 

Пучок моторика – и пучок вербала. Два отражения действительности: непосредственное и опосредованное. Но есть ли третий пучок? Третья сигнальная система? Не отдельные нити, в которых легко запутаться, как рыба в сетях, не басовые струны глубин, покрытые хищным ворсом – особый, новый пучок, каким можно корректировать действия в макро-масштабе, не распыляясь на мелочи?
И если да, то какая сила пробуждает его к жизни?!

– А три? Ты говорил: куклу ведет троица… 
– Тут сложнее, малыш… Условно говоря, мы, невропасты, корректируем тело и разум. А душа? Или нет, не душа – дух? 

Пучок духа. Вага антиса. Ворсистые басы; третья сигнальная система. Она есть у каждого. Нищие богачи, мы – владельцы сокровища, о котором не подозреваем. Просто антисы обогнали эволюцию, родившись с развитой, функциональной троицей . На шаг впереди, Папы Лусэро и Нейрамы Саманганы – не объекты бессильного восхищения, а указатели пути.
Вторая сигнальная система является управляющей для первой. Значит, третья – управляющая для второй? Для обеих предыдущих – на новом уровне? «Горячо!» – кричит нечто, не имеющее ни языка, ни горла, ни голосовых связок, и мы уходим в волну раньше, чем разящий луч, несущийся со скоростью света, коснется хрупкого, слабого, человеческого тела…
Я – невропаст.
Как мне крикнуть недоразвитым антическим пучкам:
– Горячо!

Боль тараном ударила изнутри, сметая выставленные преграды. Пламя вырвалось наружу, в нити, ведущие к гард-легату. Наполнило их, словно вода – резиновый шланг. 
– …слава и гордость Империи… 
Помпилианец запнулся. Лицо его на миг исказилось, но легат справился. Да, кавалер ордена Цепи умел не только причинять, но и терпеть боль. Кроме кукольника и куклы, никто ничего не заметил. 

Искусство Добряка Гишера – боль, не причиняющая реального вреда телу. Ваше Величество, моя Королева! Вам, повелительнице Вселенной, отвели скромное царство – камера для допросов, подмастерье палача. Простите нас, глупцов, за недомыслие. Мы любим забивать гвозди микроскопами и превращать лекарства в яд.
Боль, направленная в пучок моторика, терзает тело. Боль, направленная в пучок вербала, терзает мозг. Боль, направленная в пучок антиса…
Виват, Королева!
Все, что не убивает, делает нас сильнее. Без боли живет прокаженный, разлагаясь на ходу. Защитная миелиновая оболочка нерва повреждена бактериями, и несчастный не замечает травм. Здоровый организм в ответ на болевые раздражители способен производить целый ряд веществ-медиаторов, усиливая приток крови к пораженному участку, включая механизм заживления. Ваш хлыст, владычица, понуждает верноподанных к сопротивлению.
Хлестнем по третьей сигнальной?

В моем распоряжении сколько угодно боли. Спасибо, Ваше Величество. Сегодня вы щедры, как никогда. Живительная влага так и хлещет из человека-костра, из собаки, из меня самого. Надо лишь уловить общий ритм и пустить боль по жилам. Наполнить пульсом сосуды-нити, пучки антисов, взбодрить существо, разучившееся делить себя на тело и сознание. 
Работаем, маэстро! Работаем, старина Гишер! 
Зря, что ли, в моей жизни были вы оба? 

* * *

Семь всадников несутся по траве цвета антрацита. Искры летят из-под копыт коней, словно трава – дитя кузницы. Колючее, сверкающее облако виснет на плечах – плащи из звезд, взбитые ветром.
Две женщины – черная и белая, ночь и день, молоко и смола; защита и нападение. Двое детей – лед и пламя, расчет и верность, рыжие кудри, россыпь веснушек. Хозяин Огня – золотой вопль трубы, огонь и пепел, доблесть и предательство. Священник торопит старого мерина – усталость и надежда, и чувство вины.
Последний, седьмой – Человек-без-Сердца. Все сердце – наружу: нитями, поводьями, болью. Несутся всадники, летят, держат строй. Темное поле, дальняя дорога. А за спинами полыхает дом. Надо успеть. Поздно умничать, не время спорить – пожар. Тут не по траве, не по углю с железом – босиком по небу рванешь в галоп. Скорее, пока ждут…
Восьмой, рядом с конями, бежит крупная собака.

Восемь марионеток играют спектакль. Ведут действие, как раненого – под руки, споря с предопределенностью финала. Сами куклы, сами кукловоды; попадись под тряпичную руку драматург с режиссером – разорвут в клочья. Вехден, помпилианка, близнецы-гематры, вудуни, девица-намод, пара техноложцев – без малого вся Ойкумена собралась.
Горят декорации: торопитесь, братцы-сестрицы! Пока еще цел театр… Дым стелется по сцене. Теряется «чувство пола»: шаг за шагом, выше, над дымом, над огнем. За платформу, расположенную на уровне зрительских глаз. К тропе, зашитой ограждением, где если кому и стоять, так кукловодам, скрытым от публики.
Ничего, подвинутся, уступят местечко…

Сгусток волн и полей пронизывает космос, как игла – ткань. Шарахаются прочь звезды. Изгибаются лучи, уступая дорогу. Трещит по швам пустота. Время нелинейно, пространство чрезмерно, жизнь бесконечна: не вперед, так назад.
Главное, не забыть, что позади – горит.
А ведь так легко забыть о белковых ничтожествах, косной материи, кричащей в пламени… Кто они вам? Рудименты прошлого? Когда свобода, когда поле с черной травой, театр с декорациями, звезды с лучами – забыл, и ладно.
Согласны?
Нет? Спорите, возражаете, несетесь сломя голову…

* * *

– Входим в сектор поиска, мой сатрап!
Нейрам вздохнул. Среди всего, к чему он пока не смог, и боялся, что никогда не сможет привыкнуть, чин сатрапа был самым болезненным. По какой причине отец наложил на себя руки, он не знал. Самоубийство числилось в списке грехов, запретных вехденам. Оно стояло в одном ряду с ложью, насильственным осчастливливанием и предательством.
«Отец, ревнитель традиций – кто угодно, но только не ты…»
Несмотря на близкое родство, они держали дистанцию. Строгий Пир Саманган редко выказывал любовь к сыну. Сын почитал родителя; на людях демонстрировал уважение. Искреннее, если по чести. В последнее время редко виделись…
Нейрам вздохнул еще раз. За истекшие сутки антис успел выяснить: его представление о «последнем времени» сильно разошлось с представлением иных обитателей Ойкумены. Его лишили возможности узнать: как часто сатрап Пир виделся со своим взрослым , скажем прямо, немолодым сыном. Может, все изменилось. Может, они встречались каждый день. Вели задушевные беседы, перемежая дела государства личными пустяками. Старший хвастался редкими растениями, младший рассказывал о странствиях в космосе, пытаясь словами передать нечеловеческие ощущения…
Ему очень хотелось, чтобы все было именно так.
Но отец умер. Не ответив на вызов, не вступив в разговор; не обрадовавшись возвращению блудного сына, воскрешению первенца. Взял и принял яд, без объяснения причин. Теперь не узнать, о чем они говорили, как часто встречались; и уж тем более не узнать, почему кей Ростем I (гнить тебе, падаль, без самокремации!), быстро выяснив по личным каналам, что лидер-антис вехденов жив, прислал ему высочайшее подтверждение передачи чина по наследству.
Сатрапы, иначе хранители областей, назначались давным-давно. Сатрапия крайне редко передавалась от отца к сыну – это разрушало державную вертикаль власти. Да, у себя в округе сатрап пользовался властью, не ограниченной ничем, кроме естественных факторов. Но вне округа он склонялся перед кеем (да воссияет свет владыки над миром!). Жест Ростема означал: рад, готов приблизить и обласкать, условия обговорим позже.
Сперва Нейрам хотел отказаться. Но кей Кобад, единственный кей, какого антис соглашался признать, отсоветовал. Пенсионер галактического значения долго смеялся: иди знай чем, но поступок Ростема рассмешил его до икоты. А потом велел отписать с благодарностью: мол, недостоин, польщен, склоняюсь перед волей.
– И не ерепенься! – повысил голос Кобад, видя, что антис готов ответить благодетелю в тоне, провоцирующем гражданскую войну. – Ты полезней мне, как Андаганский сатрап. Время перемен, малыш. Никогда не предугадаешь, какая пешка окажется проходной. А ты не пешка, ты фигура из главных…
– Скажите, владыка, – спросил Нейрам. Он так и не отвык титуловать Кобада согласно традиции, хотя бывший кей всякий раз начинал ругаться. – Я что, с вами никогда не спорил?
Кобад озадачился:
– В каком смысле?
– В прямом. У меня хроноамнезия, но вы-то помните! Я-взрослый, недавний для вас… Всегда подчинялся, да? Не возражал? Делал, что велено?
– Никогда, – ухмыльнулся Кобад, собрав вокруг глаз хитренькие морщинки. – Мы спорили до хрипоты. Плевать ты хотел и на титул, и на старшинство, и на доводы разума. Если тебе казалось, что ты прав – ох, и вредный же ты становился, малыш! Я сейчас просто жизни радуюсь: такой ты стал покладистый, такой благоразумненький… Вот и пользуюсь, пока могу. Оно ведь ненадолго: ты уже снова взрослеешь. Вон, складку меж бровями заложил, упрямец…
Это Кобад распорядился выделить Нейраму патрульный крейсер «Ведьмак» с рейдером поддержки. Антис рвался поскорее вернуться за людьми, оставленными на станции, доказывал, что без кораблей доберется туда гораздо быстрее – все тщетно.
«Доводы разума» разгромили его торопливость в пух и прах.
– Допустим, вы сумеете повторить чудо, – подвел Кобад итог спору. – Допустим, вам удастся соединиться в большом теле  и покинуть станцию. Но без крейсера вам не эвакуировать остальных. Уверен, твои симбионты – не единственные обитатели тамошних краев. Говоришь, вокруг станции кишели пенетраторы? Есть у меня одно подозрение…
Кей замолчал, не спеша делиться подозрениями. Нейрам смотрел на владыку и понимал: кей прав. Дело не в эвакуации. Не в сомнительном повторении чуда. Слишком много флуктуаций высшего класса встретил он в опасной близости от станции. Они не проявляли агрессивности, с равнодушием отнесясь к антису, удаляющемуся со всей возможной скоростью. Но вздумай они помешать возвращению…
Сумеет ли Нейрам Саманган в одиночку разогнать враждебный рой?
Частичная слабость была порукой факту: да, помолодев, он утратил много реальных лет жизни. И провел их очень странным образом. Исследовав состояние организма, как в большом , так и в малом теле , антис уверился: он изменился, и не в лучшую сторону. Складывалось впечатление, что год за годом он только и делал, что нарушал запреты, большей частью – физиологические.
Ходил босиком по земле. Кормил собой комаров и слепней. Ласкал змей. Лгал без зазрения совести. Ел бифштекс с кровью. И так далее, вплоть до празднования дня рождения, запретного испокон веков. Это плохо укладывалось в голове, но уровень внутреннего огня подтверждал: правда. Пожалуй, лишь антическая мощь удержала Нейрама от полной деградации.
Когда он прилег на часок перед отлетом, ему приснился удивительный сон. Червь, пожирающий мозг – нет, даже не мозг, а душу. Богадельня в глуши курорта. Тесная камера: тюрьма? лечебница? Бои, доверху полные черной, отвратительно пахнущей ярости. Поиск выхода из лабиринта. К счастью, кошмар быстро рассеялся. Достигнув высшей точки, сновидение взорвалось теплым, уютным воспоминанием: миска с едой, ложка – и кормилец, нарочито грубоватый собрат по несчастью. Нейрам помнил его имя: Лючано Борготта.
И помнил свое второе имя, подарок кормильца: Пульчинелло.
«Зря я не поверил ему на станции. Зря… Если с ним что-то случится, вовек себе не прощу. Он расскажет, он расскажет мне все, от начала до конца. Я не верю визору, очевидцам, прессе; я никому не верю. Кроме него. Знать бы еще, откуда взялось это доверие…»
– Принят сигнал бедствия, мой сатрап!
Пилот-навигатор был уроженцем Андагана. Отучить его от сакраментального «мой сатрап» было невозможно. Проще изменить законы природы.
– Кто подает сигнал?
– Пересыльная тюрьма «Шеол», мой сатрап. Я запросил архивы: тюрьма исчезла в червоточине одиннадцать лет тому назад. Как оказалась в этом секторе – неизвестно.
– Что у них случилось?
– Взрыв, частичная разгерметизация. На борту – бунт, или что-то в этом роде. Есть пострадавшие.
– Взять пеленг. Идти на «Шеол». Активировать защитные поля. Системы вооружения – в полную боевую готовность. Полагаю, нас встретит толпа флуктуаций. Гостеприимства не ждите. Кажется, цель наших поисков обнаружила себя.
– Вы уверены, мой сатрап?
– Нет. На подходе к «Шеолу» я выйду наружу. Там и уверюсь.
– Это опасно!
– Вы что, весь полет надеялись кормить меня с ложечки? Выполнять!
Сравнение получилось не слишком удачным. Кормить с ложечки? Нейрам полагал, что до конца жизни будет втайне мечтать, чтобы его покормили с ложечки. Он смотрел на экраны и рабочие сферы рубки, маясь от нетерпения. Впору рвануть в открытый космос: подталкивать крейсер, чтобы поторопился…
– Вечный огонь!
– Что еще?
– К нам приближается… Святое пламя! Это антис!
– Антис? Он движется со стороны тюрьмы?
– Так точно, мой сатрап!
– Снимите энергетический отпечаток и сверьте с атласом.
Время превратилось в черепаху. Оно тащилось, изводя своей медлительностью, высовывало из панциря морщинистую головку, ковыляло на коротеньких ножках; оно издевалось, это скопище секунд и минут…
– В атласе данная волновая структура не зарегистрирована.
– Глупости! Проверьте еще раз.
– Повторяю: регистрация отсутствует. Спектр-фактура подобного рода считается невозможной.
– Доложить базовые характеристики!
– В спектре присутствуют антические структуры вудунов, вехденов и гематров в разных пропорциях. Объем от общего: примерно 62%. Остаток не поддается описанию. Рисунок линий 2-го порядка – с искажениями. Полагаю, аналитический блок нашего сканера поврежден. Он выдал предположение, что часть остатка выглядит, как гипотетическая спектр-фактура антиса-помпилианца. Но у помпилианцев нет антисов, это всем известно! Что касается тонких связей…
– Хватит.
– Прикажете атаковать?
– Приказываю следовать прежним курсом, – Нейрам Саманган встал из кресла. – Я иду наружу.
– Вы не должны сражаться в одиночку, мой сатрап!
– Я и не собираюсь сражаться. Я иду знакомиться. Хотя, полагаю, мы уже знакомы.
Пилот-навигатор хотел возразить, но бросил взгляд на собеседника и прикусил язык. Позднее он расскажет жене, что впервые видел лицо человека, вдруг постаревшего лет на тридцать. И счастливого, как ребенок, от внезапного прилива времени. Впрочем, миг изменений длился недолго. Опять став молодым, Нейрам покинул рубку, а там – и крейсер.
На обзорниках шли на сближение двое антисов.

ЭПИЛОГ

Сейчас речь пойдет о «проблеме финишной ленточки».
Мы – я имею в виду человечество – категорически не умеем адекватно воспринимать финалы. Счастливый? – нежизненно, скажем мы. Так не бывает. Ужасный? – оскорблены в лучших чувствах, мы браним автора за то, что лишил нас надежды. Дай, сукин сын, хоть парус на горизонте! Двусмыслица? – о, кипя от гнева, мы готовы убить мерзавца, который поставил нас перед выбором. Выбирать – проклятие рода людского, и да минует нас оно!
Открытый? – мы и вовсе лишим эту закавыку гордого имени: «финал». Думать самостоятельно – пытка.
А если в конце повествования стоит жирная точка, всем сестрам выдано по серьгам, а всякому кулику по болоту – честное слово, мы никогда не простим создателю, умело связавшему концы с концами, одного-единственного, зато смертного греха.
Он же лишил нас возможности продолжения, не так ли?!
Финалы – не наш конек. Они оскорбляют человеческое подсознание самим фактом своего существования. Не в этом ли залог нашей чудовищной жизнеспособности?
Карл Мария Родерик О'Ван Эмерих, «Мемуары»

Ночь в теплых, можно сказать, курортных широтах, рядом с озером, сонно дышащим из-за рощи криптомерий, под двумя лунами, бегущими друг за другом по черно-синей, усыпанной алмазами бархотке неба – это из разряда волшебств. Счастлив тот, кому чудо досталось даром. За такие ночи, знаете ли, платят большие деньги. Реклама туристических агентств истекает слюной, зазывая клиентов на всех площадях Галактики:
«Щедрая солнцем и теплом, традициями и сказочными красотами природы, Борго свято хранит свой далекий от цивилизации жизненный уклад. Отдых поразит Вас очарованием, так редко проявляющимся в современном мире!..»
Если реклама честна, она присовокупит:
«Местные жители испытывают непреодолимую страсть к ремонту дорог, поэтому дороги здесь, по большей части, весьма плохи, либо вообще отсутствуют. Также жители обожают переименовывать свои города, храмы и достопримечательности, что создает известную путаницу в путеводителях…»
Реклама – ограниченная дура. Какими словами, втиснутыми в формат ознакомительной статьи, передать дурман орхидей? Резные листья папоротника? Парное молоко, сладко дымящееся в чаше озера? Хрюканье сонного тапира? Любовные игры Розетты и Сунандари? Терпкий привкус тутовой водки?
– Кстати, о водке, – сказал маэстро Карл. – Пока душенька Фелиция отлучилась в погреб за соусом… Маэстро Монтелье, вы будете?
– Вы читаете мои мысли, – ответил телепат.
– Вполне возможно. С кем поведешься, с тем и наберешься… Кстати, вы к нам откуда?
Режиссер зажег еще одну курительную палочку. Смесь типака, сандала и йельской смолы вплелась в гармонию ночи. Ночная бабочка закружилась над Монтелье, раздумывая: подлетать ли ближе? Бабочка не знала, что палочка скоро догорит до середины, вспыхнет прослойка коры дерева зибак, телепат с удовольствием вдохнет терпкий дым – и насекомые отлетят подальше, гонимые неприятной для них волной.
– С Сеченя. Гостил с ассистентом в Мальцовке, у его сиятельства. Собирал фактический материал для первых трех серий. Вот, из милых сюрпризов! – он бросил на столик «таблетку» плеера, над которой сразу сконденсировалась акустическая стерео-линза. – Думаю пустить ведущей темой…
Невидимка-гитарист заиграл перед домом. Нейлон струн звучал тихо, с мягкой шепелявостью. Крылось в мелодии, на самом донышке, тайное возбуждение, словно музыка предчувствовала встречу с давно ожидаемым другом. Аккорды сменялись пассажами, иногда гитарист с еле слышным взвизгом скользил по струнам пальцами; казалось, он намеренно пренебрегает канонами – не из лихачества, а по причине задумчивости и полного отсутствия слушателей, готовых разразиться аплодисментами или свистом.
Со спины гитариста поддерживал синтезатор: шум ветра в листве, стук капель по крыше, аранжированные таким образом, что ухо воспринимало их единым целым с гитарой. Чуть позже вступил голос, мужской баритон: 

– Романтический флер – как вуаль на стареющей даме.
Там морщины, и тени, и горькие складки у рта,
Что копилось годами, и в ночь уходило следами
Этой жизни, которая, в сущности, вся прожита
Без остатка. Остаток – тщета. 

Певец скорее рассказывал, чем пел. Едва намечая ноты, он делился опытом, для иных – примитивным, не имеющим художественной ценности, для кого-то – откровением, для прочих – ерундой, пустым сотрясением воздуха. 

– Я люблю тебя, жизнь, как ты есть – без нелепой вуали,
С дорогой мне морщинкой, с усталым, измученным ртом.
Мы с тобою вставали, спешили, неслись, уставали,
И давно не нуждаемся в том, что случится потом.
Клен простился с опавшим листом. 

Когда он замолчал, гитара еще с минуту уходила вдаль, в темное беззвучие, оставляя за собой искрящиеся следы. Последней стихла капель, и ветер в кронах.
– Кто автор? – спросил Добряк Гишер, мусоля самокрутку.
– Слова Вениамина Золотого, – ответил режиссер. – Музыка Ильи Самохвала. Он же аккомпанирует на гитаре. Как полагаете, сойдет?
Маэстро Карл взял стакан, но пить не стал.
– Кто его знает… Мелодия приятная. Насчет песни – душевно, с налетом сантиментов. Только как это переврут ваши арт-трансеры… Романсы устарели, сударь. Сейчас в моде хопарики. Я бы заметил… Погодите! Что это?
– Где? – не понял Монтелье. – Песня закончилась…
Он не до конца понял, к чему относятся слова лысого. Читать же мысли хозяина, чтобы безошибочно вникнуть в суть, как не раз было сказано, для Монтелье равнялось взлому чужого жилища. Без веской причины он на это не решался.
– Вон там! – палец ткнул в дальний конец лужайки. – Ближе к озеру…
Наверное, такие облака бродят по океану космоса, никогда не спускаясь на грешные островки планет. Лакированная тьма, отливая глянцем, насквозь пронизанная канителью из серебра, тихо снизошла с небес на траву. На полпути она распалась, словно размножаясь делением, образовав два облачка поменьше. Глянец стал матовым мерцанием, канитель угасла. Нижний край еще только касался земли, медля лечь на стебли всей своей невесомостью, а в глубине черных орхидей уже начали формироваться смутные фигуры.
Миг, и тьма расточилась.
– Дядя Карл! Дядя Гишер!
– А где тетя Фелиция?
– Мы есть хотим!
– Мы голодные!
Близнецы-гематры сильно изменились за последние два года. Давид обогнал сестру на полголовы, вытянувшись молодым деревцем. На верхней губе парня вился рыжий пушок, обещая со временем превратиться в шикарные усы. Джессика мягкой грацией походила на мать. Серьезная, обстоятельная, сейчас она лучилась от радости, не смущаясь присутствием незнакомого человека.
– Ах вы, мои птенчики! – растрогалась Фелиция, спеша от погреба с двумя тюбиками соуса и банкой домашней консервации. – Спешу, бегу, кормлю…
Она обожала Шармалей-младших, как родных. А уж если милые крошки проголодались, то это и вовсе нежданный подарок судьбы: обласкать, накормить до отвала – и возрадоваться, глядя на округлившиеся животики. Растут маленькие, требуют полноценного питания, и не какой-то синтетики с витаминами, а своего, честно взлелеянного на грядках, сбрызнутого трудовым потом…
Что они понимают в еде, эти миллиардеры?
Ничего, и даже меньше.
Пока женщина обнималась с близнецами, к дому от места приземления двух коллантов , как с легкой руки профессора Штильнера стали именовать коллективных антисов, гурьбой шли остальные. Степашка, верней, если честь по чести, Степан Оселков, невропаст-консультант антического центра «Грядущее», Бижан с трубой в футляре, Заль с гитарой в чехле, Фионина Вамбугу, красивая до умопомрачения; не к ночи вышеупомянутый профессор Штильнер – сбив на затылок шляпу, он с увлечением излагал в пространство аксиомы новой, зубодробительной теории; двое помпилианцев-коммутантов, без участия которых колланты  не связывались в единое целое – пилот-навигатор с «Герсилии» и легат Тумидус, традиционно злой, как чёрт…
Обогнав всех, забыв поздороваться, кавалер ордена Цепи (а также малый триумфатор) ринулся на веранду и, подсвечивая себе фонариком, стал придирчиво изучать развешанные там куклы. Марионетку-легата он нашел быстро. Рассмотрел с особым тщанием, подергал фуражку, выяснил, что не снимается; дал повисеть на нитях, в ужасе от беспомощности куклы, да и от своей беспомощности тоже – даже простейшие шаги марионетки в его исполнении выходили комической болтанкой, а не шагами.
Если не приглядываться, было практически незаметно, что правая рука Тумидуса – живого, не куклы! – действует чуточку заторможенно. Выращенная в госпитале взамен пострадавшей на «Шеоле», конечность, если верить хирургам-регенератам, обещала набрать полный комплект функций и реакций в самом скором времени.
Впрочем, в личном деле легата по-прежнему стояло бравое:
«К службе годен.»
– Не похож, – с обидой заявил он. – Ни капельки не похож. Честное слово, я подам иск за моральный ущерб. Это издевательство. Гнусный пасквиль. И вообще, Монтелье, вся ваша идея с фильмом – идиотизм чистой воды. Люди, разумеется, хотят зрелищ. Но зрелище зрелищу – рознь. Госпожа Вамбугу, вы возьметесь защищать мои права?
Адвокат пожала точеными плечиками: мол, подумаю. Точно так же она пожимала плечами уже два года, в ответ на предложение руки и сердца. Легат втайне страдал, но терпел, не теряя надежды.
– Добрый вечер, господин Тумидус, – улыбнулся режиссер. – Рад вас видеть. Напомню, что вы дали письменное согласие на арт-транс-воплощение в художественной форме. Разумеется, – он до мелочей воспроизвел интонацию легата, – при условии изменения реальных фамилий и фактов биографии. И без сакраментального «Снято по реальным событиям…» в титрах. Напомню лишь, что продукция «Zen-Tai» не имеет титров…
– А финал? Я читал сценарий – это не финал, а безобразие!
– Что вы от меня-то хотите? Я сто раз объяснял синьору Борготте, что зритель этого не поймет. Что в финале надо еще кого-нибудь убить, для реалистичности. Я ему о законах жанра, а он мне – я, Монтелье, скорее вас убью, и не в сценарии, а прямо здесь…
Лючано, идя последним, с удовольствием слушал перепалку. Задержавшись возле тапира, он начал чесать любимца за ухом, наслаждаясь счастливым хрюканьем не меньше, чем Дамби – дружеским почесыванием. Он устал. Перелет выдался сложным. Дети, забыв предупредить заранее, оставили Китту и отправились с экскурсией в Хиззацкий музей кораблестроения. Пришлось менять маршрут и забирать близнецов с Хиззаца. Опять же, гражданский подвиг – уговорить Юлию остаться дома и не лететь за сто парсеков маринад нюхать, когда тебе рожать со дня на день, и врачи сомневаются, что пребывание в колланте  благотворно скажется на ребенке: любой микро-сбой при восстановлении в малом теле  грозит непредвиденными мутациями.
Только профессор Штильнер радуется детским мутациям.
А Лючано Борготта, завкафедрой инициирующей невропастии в центре «Грядущее», не радуется. В отличие от шарлатанов и головотяпов, мы – солидные люди. У нас девять филиалов на разных планетах, не считая головной конторы на Октуберане – и головной боли с волонтерами, наперебой предлагающими свои сомнительные услуги. У нас проблем и забот – завались. У нас досуга – с гулькин нос.
Он без возражений находил свободное время только в одном случае: на годовщину шеольских событий. Где бы ни был, что бы ни делал, в это время Тарталья брал отпуск и прилетал на Борго. И привозил с собой всех, кого мог. Завтра, точнее, уже сегодня, утренним рейсом прибудет Авель О'Нейли. Нейрам извинился, сказал, что постарается, но не гарантирует – дела, сам понимаешь…
Сейчас зашипят жаровни. Потекут слюнки от запаха вкусностей. Дети заласкают тапира до полного обалдения. Взрослые выпьют по первой, затем – по второй-третьей; маэстро Карл и Гишер, судя по их виду – по шестой-седьмой. Беседы перейдут в ту чудесную фазу, когда все говорят, и никто никого не слушает. Тетушка будет суетиться, подкладывая и угощая. Сияй, тетя, гений мой кукольный. Нынче твой звездный час. Пойдут споры, легат сцепится с режиссером, или со Степашкой – они обожают грызться, живут ради этого мига, и расходятся в восторге друг от друга.
«Я – обыватель, – думал Лючано, стоя над разомлевшим тапиром. – Я люблю все, что любит обыватель. Я терпеть не могу любую пакость, которая выходит за рамки обывательских представлений о счастье. Почему же именно я? Не потому ли, что «обыватель», «бывалый» и «бытие» – одного корня? Тарталья, ты – безнадежный дурак…»
Он подозревал, что не первый задает себе такой вопрос.

* * *

– Отныне и навеки!..
– Профессор, оставьте… вечно вы о работе…
– А я говорю: отныне и навеки! Ойкумене не бывать прежней! Я предвижу время, когда среди наших детей больше не будет ни энергета, ни техноложца! Единое Человечество…
– Папа, хватит…
– …в процветающей общине коллантов , семимильными шагами двинется…
– Папа, хватит!
– Джесси!.. девочка моя, ты – единственное существо, способное…
– Способное заставить вас замолчать, профессор. Степан Осипович!
– Что?
– Передайте-ка мне вон ту вкуснейшую штучку!
– Держите, Тарталья.
– Ум-м-м… нет, я, конечно, знаю, что чавкать неприлично… Мне тетя в детстве говорила… Степан Осипович!
– Что?
– И вон ту штучку тоже. Можете – две.
– Держите.
– Ф-фух-х… нет, я конечно, в курсе, что ночью так наедаться вредно… Степан Осипович!
– Что? Еще штучку? Куда в вас столько лезет, Тарталья?..
– Нет, штучку не надо. Степашка, бес вихрастый, я у тебя давно хотел спросить… Вот ты по паспорту – Осипович. В вольной у тебя черным по белому: Осипович. А старец Аника, помнится, говорил, что ты – сын кузнеца Ефрема. Неувязочка, а?
– И никакой неувязочки. Все чин чинарем. Батю моего Осипом назвали. А как он в скит подался, так ему скитское имя дали, новое – Ефрем. В смысле, «плодовитый». Нас у бати с мамкой по лавкам семеро, да еще померли двое, во младенчестве… В паспорт скитское имя не поставишь, начальники ругаются. А старец Аника мирским именем йонаря не назовет. Скорей язык откусит, вражина…
– Эк оно! – Лючано задумался.
«Один человек, два имени. Не кличка, не прозвище – второе имя. Хотя маэстро Карл в этом смысле кому угодно фору даст: Карл Мария Родерик О'Ван Эмерих, не шутка! С таким количеством имен впору шизофреником заделаться. Каждое – с характером, каждое – с особенным голосом. Долдонят внутри, спорят, подсказывают…»
– О чем думаешь, малыш?
– О вас, маэстро. О вас с Гишером. Раньше боялся признаться… Шизофреник я, маэстро. Больной на всю голову. Вот поверите, куда ни пойду, вас обоих тащу. Разговариваю с вами, отношения выясняю… в задницу посылаю, если надоели. Мне лечиться надо, да?
Маэстро Карл громко расхохотался. Уйдя от пиршества, они стояли у изгороди: бывший директор «Filando», бывший директор «Вертепа» и Степашка, сильно подвыпивший на радостях. Ночь близилась к завершению, луны катились за горизонт. Небо на востоке посветлело. От озера тянуло сыростью, но хмель, огнем растекаясь по жилам, успешно справлялся с зябкой напастью.
– Тогда всем невропастам надо лечиться, малыш. Это профессиональное.
– Что, и вы тоже?
– И я – тоже.
– Ваш учитель? Кто-то еще?
– Мой учитель, – хихикнул лысый маэстро, словно Лючано сморозил отъявленную глупость. – Мой учитель литературы, еще со школы. И мой отец. Так вышло, малыш. Мы не выбираем внутренние голоса. Скорее они выбирают нас.
– А у тебя, Степашка?
– А у меня – вы, Тарталья…
Оба смутились: и Лючано, и Степан. Тыщу лет знакомы, а вот поди ж ты: румянец на щеках. Должно быть, от тутовой. От нее, матушки, всегда здоровый румянец и бодрость духа.
– Я? Ну ты даешь, Степа… Один я, что ли?
– Ну, не один… Двое вас, болтунов.
– А кто второй? – с нездоровым интересом Лючано наклонился к собеседнику.
И услышал ответ:
– А старец Аника. Вечно он с вами, Тарталья, грызется, просто спасу нет…
Над головами людей, предчувствуя рассвет, тихо гасли звезды. Удивительные они существа, эти искорки во мгле. Если любоваться ими, сидя в уютных шезлонгах, выставленных на лужайке перед домом, хлебнув глоточек тутовой водки, вдыхая запах маринада, пропитавшего курятину, поджаренную на шпажках, и наслаждаясь приближением нового дня – звезды кажутся милыми котятами.
А если пешком ходить между ними, то так вовсе не кажется.

КОНЕЦ 

Февраль-июль 2007 г.